Страница 30 из 68
— За нарушение дисциплины вы все лишаетесь сегодня завтрака. Вместо него будете хоронить своих товарищей, – снова заговорил Холуй. – Следующий прием пищи для вас состоится только после окончания дневной работы и при условии полного выполнения нормы.
Эти слова он произнес, опустив голову, не очень громко и не глядя на пленников. Потом он поднял на них глаза и продолжил:
— Пусть для вас всех произошедшее будет уроком, и вы будете знать, что происходит с теми, кто пытается протестовать, бунтовать и бежать.
— Поглядим еще! – еле слышно произнес Валентин, адресуя свои слова стоящему рядом с ним Иванову.
Тот в ответ поднял на него глаза и посмотрел с таким выражением, словно увидел в своем подопечном не покорного судьбе человека, а готового к сопротивлению бойца, желающего драться насмерть с любым самым злейшим врагом.
Рано утром во время подъема еще один из пленников не подал признаков жизни. Ударом для остальных это уже не являлось. К частым смертям люди начинали привыкать. Отуплялось и черствело их сознание. Постепенно внутри каждого поселялось равнодушие ко всему происходящему и понимание безнадежности их существования.
Валентин наклонился к лежащему без движения пленнику и толкнул его в плечо рукой. Тот никак не отреагировал. Но посиневшее лицо его выдало причину молчания. Молодой человек в испуге отдернул руку. В их жилище – колхозном амбаре – в это утро стало на одного невольника меньше.
— Так ты ничего не понял? – тихо спросил его Иванов, когда они вдвоем оказались в составе похоронной команды, направленной на расширение котлована для захоронения новых покойников.
Валентин вопросительно посмотрел на товарища.
— Ребята его приговорили по-тихому, пока все спали, – пояснил тот. – Придушили гада за предательство. Это он сдал тех, кто собирался бежать. Настучал Холую.
— А как узнали? – задал вопрос молодой солдат.
— Два побега готовились. Тот, кого придушили, знал лишь об одном. А утром во время расстрела его не было. Значит, он и предал, – ответил Иванов и продолжил: – Мы с тобой должны были во вторую группу войти. Только я тебе не говорил. Собирался разбудить прямо перед действием. Да сам видишь, как получилось. Немцы к вечеру охрану усилили.
Валентин опустил голову. Мечта о бегстве из плена жила в нем все время, проведенное им в гитлеровской неволе. Он жаждал свободы от рабства.
— Давай сбежим сегодня же! – обратился он к товарищу. – У меня нож есть. Острый. Подкоп с его помощью за ночь выроем под стеной. Я его в уборной справа от входа спрятал, у стенки прикопал.
Иванов жестом руки оборвал его на полуслове и кивнул на дорогу, переходившую вдали в одну из деревенских улиц. По ней немецкие солдаты конвоировали в их сторону несколько десятков пленных красноармейцев.
— Пополнение никак, – произнес он, наблюдая за происходящим. – Видать, в последних боях захватили.
Колонна обезоруженных бойцов Красной армии под охраной гитлеровцев медленно приближалась к ним. Валентин с Василием перестали работать и смотрели в их сторону. Стоявшие рядом с ними охранники из числа немецких солдат тоже отвлеклись от дела и с интересом рассматривали прибывающих. По мере их приближения они начали обмениваться репликами на немецком языке с командой конвоя. Угадывались места боев и названия населенных пунктов. Звучали шутки и смех.
Вид у пленников был унылым. В простых шинелях, в обыкновенных ватниках, порою и вообще без теплой одежды. Почти все грязные, небритые, со следами ранений и побоев. Все говорило о том, что в неволе у врага они находятся недавно – день или два, максимум три. В отличие от Валентина с Василием, уже испытавшим, что значат осенние холода, никто из них еще не обзавелся вещами для своего гардероба, как Иванов и Сафронов, которые нашли кое-что из одежды в разоренных крестьянских избах, разбиравшихся ими на бревна для строительства немецких блиндажей.
Вслед за передовой группой конвойных следовала запряженная лошаденкой телега, к которой сзади на веревочной привязи в пару метров длиной шли два солдата, крепкие на вид, высокие, плечистые, с петлицами десантников на воротниках гимнастерок. Их руки на запястьях были обмотаны и связаны веревкой. Противоположные ее концы заканчивались узлами на поручнях телеги. Лицо одного из пленников имело следы множественных побоев. Голова второго была замотана грязным бинтом или светлой тряпкой, имевшей след от крови. Остальных пленных в количестве не менее двух десятков человек гитлеровцы вели отдельной колонной, но вслед за первыми и телегой, к которой те были привязаны за руки.
— Где вас, братцы, взяли? – крикнул им Василий.
— За Мценск дрались! – ответил тот, голова которого была обмотана окровавленной тряпкой. – Дали мы им там прикурить. Побили немчуру хорошо, потрепали славно. Но видишь, как вышло.
— А вас где сцапали? – произнес тот десантник, лицо которого имело следы множественных побоев, от чего слова он произносил с трудом, одновременно шепелявя и брызгая кровавой слюной себе на грудь разбитыми опухшими губами.
— На подступах, в километре отсюда, – ответил ему Иванов, лицо которого принимало в результате беседы еще более скорбный вид, причиной чему была сдача врагу очередного города.
— А вы, братцы, что, самые буйные? Раз вас так опекают, что даже едва не в кандалах ведут? – с нотками жалости и одновременно с юмором спросил у десантников Василий.
Тот, что был с обмотанной тряпкой головой, заулыбался в ответ во всю ширину своего лица и прокричал:
— Так мы с дружком покурить у фрицев попросили очень вежливо! А те нам шибко грубо отказали! Пришлось воспитывать! Так шестерых мы успели на кулаках положить, пока нас не скрутили. Драться с нашим братом они вообще не умеют.
— Хорошо не расстреляли сразу, – вполголоса произнес Валентин, реагируя на рассказ пленного.