Солдатский крест

Глава 4

— Вставай, солдатик, – разбудил Валентина голос его опекуна. – Господа германцы опять затеяли что-то для нас.

Тот послушно поднялся, впервые с момента получения контузии осознавая, что тело его больше не ломит, конечности послушны, а если и скованны еще в движениях, то скорее от холода, чем от контузии. Челюсть больше не отвисала, силы возвращались к парню, походка его становилась уверенной. Еще немного ныла голова, и отдавался болью в глазах яркий дневной свет, но в целом радовали его вернувшиеся зрение и слух, уверенные движения.

— Пошел на поправку, как я посмотрю? – спросил Сафронова опекун.

Валентин попытался ответить, но с досадой для себя понял, что не может этого сделать. Речевой аппарат его еще не восстановился, и говорить он пока не может. Только произнес что-то нечленораздельное и тут же осекся, остановился и задумался.

— Ничего, – произнес солдат, – денек-другой, и все вернется. Контузия – штука коварная. Но руки-ноги целы, уже хорошо. Оклемаешься.

За пределами амбара гитлеровцы построили всех пленных в одну шеренгу. Краем глаза Валентин заметил, что вчера в амбар их завели в меньшем количестве, чем было в строю сегодня утром.

— Видать, только что откуда-то пригнали, – словно услышав его немой вопрос, произнес кто-то в строю.

— Становись! – протяжно пронеслась вдоль шеренги пленных бойцов Красной армии команда, перед которыми и в стороне стояли немецкие солдаты в количестве не менее взвода.

Молодой человек начал искать взглядом того, кто отдал им команду на русском языке.

— Повторяю, – отозвался тот же самый голос. – Становись! Кто не слышит или не хочет подчиняться, будет немедленно расстрелян перед остальными.

Упоминание расстрела моментально дисциплинировало военнопленных. Разговоры и ворчание прекратились.

— По порядку рассчитайсь! – произнес голос.

Сейчас Валентин увидел его обладателя. Невысокий, стройный человек. Русоволосый, гладко выбритый, с выправкой кадрового военного, он стоял впереди всех гитлеровцев и говорил на чистом русском языке. Внешность его была типично славянская, но форма и знаки различия на ней были немецкие. Держался он не очень уверенно, видно, что нервничал. Бегающие его маленькие глаза говорили о том, что он боится одновременно как своих покровителей, так и пленных солдат Красной армии. Первых он боялся, как холуй боится своих хозяев и пытается выслужиться, а вторых побаивался потому, что они не испытывали перед ним страха и смотрели на него с презрением.

— Холуй! Иуда! – пронесся шепот вдоль шеренги пленников.

Тот, похоже, услышал слова, произнесенные в его адрес. Блеснувшие от страха глаза выдали его.

— Офицеры Великой нации и Великой германской армии, – продолжил он, – сейчас пересчитают вас и перепишут ваши имена. Не пытайтесь чего-либо утаить от них. От того зависит ваша жизнь. Непокорных, а также нарушителей дисциплины ждет расстрел. Потом вас всех накормят и отведут на работы.

— Табачку бы! – выкрикнул кто-то из строя.

— Все свои вопросы вы сможете задать мне потом, – тут же ответил немецкий прислужник.

Его слова были прерваны нарастающим гулом авиационных моторов, доносившимся откуда-то из-за низких и серых осенних облаков. Ему вторила начавшаяся канонада. Гремели раскаты орудийных выстрелов.

— То не наши. Похожи на немецкие, – прокомментировал звуки работы артиллерии кто-то из пленных.

Валентин от услышанного плотно сжал губы. Досада за новое поражение на одном из участков обороны родной армии охватила его. И как яркое пятно на темном фоне вставали перед его глазами картины из увиденных несколько дней назад сражений с участием танков Т-34, уверенно громивших бронетехнику гитлеровцев и одним-двумя выстрелами поражавших ее. Где все эти танки? Почему сейчас их нет на поле боя? Почему, уничтожив столько стальных машин врага, они не добились общей для всех победы над ним? Почему отступили, не дрались до последнего, дали разбить его стрелковый полк? Почему враг сейчас в трехстах километрах от столицы и уверенно идет вперед уже четвертый месяц войны?

Он пришел в себя только тогда, когда два немецких офицера в сопровождении прислужника и солдата-писаря уже стояли перед его опекуном и задавали ему вопросы.

— Фамилия, имя, год рождения, национальность, звание? Специальность есть какая? Документы? – спросил его тот, кого пленные красноармейцы уже прозвали между собой «холуем».

— Василий Иванов. Год рождения – восемнадцатый. Русский. Пехотинец. Из крестьян, ваше благородие, – бодро ответил тот, демонстративно выпячивая вперед грудь.

Валентин тут же понял, что вряд ли его товарища действительно зовут Василием. И фамилия у него может быть другая. Слишком распространены в его стране и Василии, и Ивановы. Но он решил вести точно такую же игру, что вел с врагом парень.

— А документы мои ваши солдаты забрали у меня. Сами из карманов вытащили два дня назад, как я в плен попал, – продолжил назвавшийся Ивановым.

Холуй вполголоса перевел все сказанное на немецкий язык. Офицеры одобрительно кивнули, реагируя на полученные от пленного красноармейца ответы, но все равно нахмурились, не получив от него подтверждающих документов. Стоявший позади них солдат быстро записал данные парня в тетрадь.

Процессия переместилась к Валентину и остановилась перед ним.

— А его ни о чем пока не спрашивайте, ваше благородие, – неожиданно произнес Иванов, обращаясь к немецким офицерам. – Не говорит он пока и плохо слышит. Контузия, понимаете. Денька три-четыре обождать надо, пока оклемается.

От неожиданности Валентин даже вздрогнул. Такого развития событий он никак не ожидал. Опекавший его товарищ спас его своими действиями. В одно мгновение он понял, что не смог бы так же демонстративно заигрывая вести себя с гитлеровцами.

— Документов у него тоже нет. Ваши уже забрали. А так солдат он, из обоза, – едва ли не с улыбкой произнес Василий.

Холуй недовольно покачал головой, но все же перевел на немецкий язык все то, что услышал от пленного. Офицеры, услышав информацию, переглянулись между собой с нескрываемым недовольством на лицах. Потом старший из них махнул рукой в сторону Валентина, и они перешли к опросу следующего красноармейца.

Через полчаса, закончив перепись пленников, гитлеровские солдаты повели их, как потом оказалось, к полевой кухне, дымившей неподалеку и источавшей по округе запах варева.

— Бурду какую-то сготовили. Пахнет не очень, – произнес кто-то из красноармейцев.