Солдатский крест

Валентин, еще ничего не понимая, снова попытался поднять глаза на собеседника. Вопросов у него сейчас возникало много. Сутки он был в забытье. За это время произошли кровавые события рядом с ним.

— Германец обходил все траншеи да тебя под завалом нашел, – продолжил говорить солдат. – Ты землей хорошо был засыпан. Да еще и бревно поломанное сверху лежало. Он меня позвал, чтобы я тебя откопал и наружу выволок. Тут ты и застонал. Показал ему тем самым, что еще живой.

Валентин с интересом слушал повествование о себе, все еще не в силах полностью открыть глаза, чего не мог сделать из-за сильнейшей головной боли.

— Если бы смолчал, – продолжал солдат, – приняли бы за убитого. Вот только, я думаю, штык бы в тебя все равно воткнули. Они так тут всех мертвецов проверяли. А если живым себя обозначил, то, будь любезен, к ним в плен.

Плен! Из-за своего физического состояния Валентин никак не мог предположить, что сейчас пребывает именно в плену у злейшего и ненавистного врага. Что с ним произошло именно то, чего боится больше всего на свете каждый солдат Красной армии. Именно об этом унизительном и самом скверном и гиблом состоянии для красноармейца говорил ему несколько дней назад пожилой политработник. И неужели сейчас он сам – комсомолец, школьный активист, пример для юных колхозников, боец, снайпер, уничтоживший своим метким огнем из винтовки больше десятка гитлеровцев, теперь находится в плену? Не может этого быть! С кем угодно такое могло произойти, но не с ним! Нет! Не с ним!

Валентин хрипло застонал. Теперь не столько от боли телесной, сколько от душевной.

— Пока я тебя откапывал да потом тащил из-под завала, – продолжил говорить солдат рядом с ним, – я из твоего кармана комсомольский билет, красноармейскую книжку и письма вытащил. Воспользовался моментом, когда германец отвлекся на разговор с кем-то рядом. Прикопал в землице твои документы. Так что ты, парень, назовись каким-нибудь именем. Но не своим. А то мало ли что. Из нашей роты, да и вообще из батальона, тут немного людей. Тебя, значит, особо никто знать не должен. Народ в основном из других подразделений полка. Выдать нас некому. Но мало ли что.

Валентин еле заметно закивал в ответ в знак того, что понял. Одновременно с этим он подумал, что рано винил помогавшего ему солдата в предательстве, в преклонении перед врагом. Тот, по всему видимо, не такой. И всего лишь сейчас заигрывал перед немцами, чтобы те сохранили ему и его товарищу по несчастью жизнь.

— Поглядим, что дальше будет, – продолжил тот. – Вроде сразу не убили – уже хорошо. Значит, есть им резон нам жизнь сохранить.

Он начал возиться рядом с Валентином, что-то укладывая на земле возле него. Потом произнес:

— Ну-ка, ляг, полежи. Я тут зипун деревенский приметил, обгоревший сверху, да шапку чью-то подобрал. Ты на него ляг, вытянись и поспи. Немец пока нас не трогает, значит, есть время на отдых. Заодно и в себя немного придешь. А шапку я для тебя прибрал, а то у тебя на голове лишь подшлемник остался. А ночи сейчас холодные.

Валентин послушно опустил туловище на предложенную подстилку в виде крестьянского зипуна, от которого действительно сильно пахло гарью.

— А то, что нижняя челюсть твоя сейчас не слушается тебя и рот не закрывается, так это пройдет. Такое бывает. Потерпи денек-другой. Все наладится. Контузия у тебя, – спокойным голосом, словно утешая, продолжил говорить солдат, все еще опекавший почти беспомощного Валентина.

Незаметно для себя молодой человек задремал..

— Вставай, солдатик, вставай! – тряс его за плечо обладатель все того же голоса, кто помогал ему некоторое время назад. – Немец лютовать начал. Всех нас собирает.

Валентин приподнял голову. Боль все еще ощущалась в теле, но уже не так сильно. Конечности еще довольно плохо слушались его, да к тому же были скованы от продолжительной неподвижности и холодного и сырого воздуха. Но ему удалось при помощи собеседника почти уверенно встать и выпрямить спину.

Первое, что он увидел – это скопление немецких солдат посреди деревенской улицы, образовавшей в одном месте довольно широкий перекресток из грунтовой дороги между домами и протяженной тропы, проходящей вдоль покосившихся изгородей, местами чередовавшихся с воронками от мин и снарядов. В центре действия, в окружении гитлеровцев, уже стояли несколько красноармейцев в грязных шинелях и ватниках, без амуниции и ремней. Один был с забинтованной головой и со следом запекшейся крови на ней. Еще у двоих бинтами были обмотаны кисти рук. Опирался на шест, как на костыль, высокого роста боец, удерживавший равновесие частыми подпрыгиваниями на одной ноге, тогда как вторую поджимал под себя. Из-под полы его шинели был виден окровавленный бинт, намотанный на ступню. Еще два солдата в ватных куртках не были ранеными. Они стояли, опустив головы, молчали и смотрели только себе под ноги.

Валентин шел, положив руку как на опору на плечо товарища, все еще по доброй своей воле опекавшего его. Молодой человек ценил это сейчас, отчетливо понимая, что обязан едва ли не жизнью своему собеседнику, по воле случая оказавшемуся рядом в самую трудную для них обоих минуту. За ними шли еще два бойца, один из которых сильно хромал, постоянно громко стонал, видимо от боли, и опирался рукой на того, кто следовал рядом и также не бросал своего товарища, как делал это опекун Валентина.

С другой стороны деревенской дороги к ним приближались два пленных красноармейца в сопровождении гитлеровцев. Один из ведомых ими пленных был, судя по его виду, довольно сильно избит. Кровь струилась по его лицу, стекая вниз, на грудь, на гимнастерку, а следы побоев виднелись даже издалека. Свежие раны зияли на бровях, носу, губах. Заплыли оба глаза. Второй солдат шатался, шмыгал красным воспаленным носом и постоянно вытирал рукавом шинели заплаканное лицо. Немцы гнали их вперед прикладами карабинов, постоянно выкрикивая на своем языке, судя по интонации, ругательства.