Солдатский крест

Глава 3

— Солдатик, солдатик, – донеслись до сознания Валентина чьи-то слова, кто-то звал его и пытался пробудить.

Он приподнял голову, попробовал открыть глаза, пошевелиться, но пронзительная боль в теле не давала ему это сделать. Он захрипел, застонал, через силу подтянул под себя неудобно лежавшую руку, но не смог опереться на нее. У него не было никаких сил.

Через мгновение он понял, что его кто-то тащит куда-то, волоча по земле, и держит за ворот шинели. Потом его оставили на месте, при этом не то пнули по спине, не то ударили чем-то.

— Живой, но похоже, что ранен. Сам встать не может, – произнес кто-то над ним.

Ответ прозвучал по-немецки, низким гортанным голосом.

— Я ж говорю, что он ранен или контужен. Вон и встать сам не может. Только стонет, – снова зазвучал тот же голос, обладателя которого Валентин не мог увидеть, так как лежал на животе, лицом вниз.

Наконец ему удалось кое-как приоткрыть глаза и чуть приподнять голову, немного повернуть ее в сторону, чтобы хоть что-то рассмотреть из того, что происходит сейчас вокруг него.

— Ну вот, шевелится. Значит, живой! – прозвучал тот же самый голос. – Оклемается понемногу и сам зашагает. Только в себя немного придет.

Потом снова были произнесены слова на немецком языке. Гортанно, грубо, командным тоном и с недовольными интонациями.

Валентин подтянул под себя непослушную руку, потом вторую. Попытался приподнять над землей туловище, опираясь на колени и локти. Все движения у него получались корявыми. Кисти не слушались, пальцы он и вовсе не чувствовал, все тело ломило от боли, изо рта текла густая слюна, смешанная с кровью. Он застонал. Наконец ему удалось найти точку опоры и, опираясь на что-то твердое рядом с собой, как о стену, он начал приподниматься, вставая в полный рост. Кто-то схватил его под локоть и помог удержаться, не упасть и стоять почти ровно. Он медленно поднял голову и попытался что-нибудь разглядеть возле себя. Но яркий дневной свет и невыносимая головная боль не давали ему это сделать. Глаза так и оставались полуоткрытыми. Началось головокружение, из-за которого он не мог стоять на ногах и начал валиться набок. Но рядом кто-то с силой держал его в вертикальном положении, не давая упасть.

Валентин почувствовал, как чьи-то пальцы расстегивают на нем шинель, лезут в нагрудные карманы его гимнастерки, в подсумки амуниции, достают их содержимое и он не может этому воспрепятствовать. Сил у него нет совсем, а тело пронзает дикая боль, отнимающая последнюю энергию. А еще он не мог открыть глаза и сомкнуть челюсть. Она не слушалась его и просто отвисала. По подбородку и шее текла густая слюна, смешанная с крошками песка и земли. Голова раскачивалась из стороны в сторону.

— Контужен он, по всему видно, господин фельдфебель, – снова прозвучал чей-то голос, на этот раз совсем рядом, будто его обладатель являлся именно тем человеком, кто не давал молодому солдату упасть, поддерживал его под руку.

И опять гортанная немецкая речь. Будто собачий лай. Откуда она? Кто говорит на языке злейшего врага, находясь совсем рядом? Валентин попытался это понять. Через силу, напрягая всю свою волю, он заставил себя поднять непослушные веки и разглядеть тех, кто стоял перед ним, обшаривал его карманы против его желания. Кто все они?

— Держись, парень. Господа германцы – нация культурная, порядок сильно любит. Чтобы пленного принять, обыскать его обязаны. Иначе – смерть, – говорил обладатель голоса, который начинал злить молодого солдата, поскольку интонации претили его естеству, не желавшему покориться врагу, но бессильному сейчас чем-нибудь противостоять происходящему.

Поднимая непослушные веки, поворачивая в сторону голову, боль внутри которой не давала ему сейчас ровно стоять на месте, он попытался увидеть того, кто уже начал прислуживать злу, чужеродной силе, ненавистному врагу, преклоняться перед ней. В расплывающейся картинке перед собой он с трудом узнал бойца из своей роты. Одного из тех, с кем был в последнем бою, чей отход прикрывал вместе с погибшим от вражеского снаряда сержантом. Возле него стоял простой красноармеец, немногим старше него, с которым он уже не раз общался по пути на фронт, в эшелоне, на марше, в строю. Другом он ему не стал, в приятели тоже не записался. Просто перекинулся с ним где-то парой фраз, запомнил его в лицо. Но тогда его знакомый ничем не демонстрировал своего преклонения перед врагом, не заводил разговоров о превосходстве противника, о его качествах, о существующих в его рядах порядках, присущих солдатам врага.

— Стой ты ровно! – уже без преклонения перед кем-то, а просто, по-товарищески, произнес красноармеец. – А то ведь расстреляют. Зачем ты им хворый да контуженный? Бросят на землю да штыком проткнут, как собаку!

Валентин простонал в ответ. Сил у него почти не было. Ноги подкашивались. А тот, кто держал его под руку и давал возможность стоять ровно, помог опуститься на землю и сесть, прислонившись к стене.

— Посиди пока. Авось понемногу все уляжется, – совсем тихо сказал ему тот, кто все это время помогал и был рядом. – Ты простой пехотинец. С тобой, если дурить не будешь и своими ногами пойдешь, куда укажут, германцы ничего не сделают. Они сейчас больно на танкистов и артиллеристов злые. Те у них танков много пожгли да бронемашин. Тут по деревне да вокруг нее больше десятка сейчас стоит. Черные от копоти. Иные дымят до сих пор. А ведь больше суток прошло.

Валентин напрягся. Во время боя он лично видел, как била из укрытия сорокапятка по танкам и бронетранспортерам до самой своей гибели от гаубичного снаряда. Видел, как метко и результативно стреляла из пушки по врагу внезапно появившаяся позади позиций его роты шустрая тридцатьчетверка, гремя металлом гусениц и ревя дизелем. Но все это было вчера. Вчера? Как это? Он снова попытался открыть глаза и посмотреть на солдата, помогавшего ему. Бой с танками и пехотой противника действительно был вчера? Значит, сам он пролежал без сознания не меньше суток. А его тяжелое состояние, невозможность управлять собой и своим телом, пронзительная боль от головы до ног, сильная слабость в данный момент объясняются полученной контузией.

— Ты вот отлежался под завалом, – будто бы подслушал солдат рядом с ним его мысли, – не видел ничего, а немец тут зверствовал. Многих наших побил. Политруков и артиллеристов на месте расстреливал да потом штыками добивал. Простого солдата так не трогал. Согнал всех сюда, кого поймал, да оставил под охраной.