Вашингтонский указ

Глава 30

Т. Перкинс нашел Бада Кёртиса в самом дальнем углу камеры. Тот сидел на шконке лицом к стальному унитазу и невидящим взором смотрел в стену, полностью отрешившись от звуков, доносившихся из соседней камеры всего в нескольких метрах от него — там как раз в последний раз заковывали в наручники очередного смертника. Когда в замочной скважине его собственной двери заскрежетал ключ, Кёртис резко вздрогнул, словно решил, что время пришло раньше срока и явились именно за ним. Он не узнавал Т. до тех пор, пока тот не перешагнул порог камеры, но даже тогда на его лице по-прежнему читались застывшие ужас и недоверие.

— Мне разрешили побыть с тобой пару минут, — сказал Т. и оглянулся через плечо на надзирателя, который уже собирался запереть за ним дверь. Шериф покачал головой и похлопал по своей кобуре с револьвером. Запирать не обязательно — если что, он сам справится. Охранник на секунду замешкался, но затем снял с пояса кандалы и швырнул их Перкинсу.

Т. кивнул, жестом велел Кёртису вытянуть ноги и защелкнул замки. Лодыжки Бада Кёртиса были худыми и веснушчатыми, а в его глазах застыло недоверие. Он судорожно пытался уловить хоть малейший знак, который принес бы ему долгожданное облегчение. Т. попытался подбадривающе улыбнуться. Чертами лица Кёртис был поразительно похож на свою дочь.

— Надень на него свои наручники, Т. Руки за спину, — скомандовал надзиратель у решетчатой двери.

Т. защелкнул наручники на запястьях Кёртиса, затянув их до упора, чтобы продемонстрировать исполнение приказа, а затем одарил надзирателя тем самым фирменным взглядом, который годами безотказно работал на его предвыборных кампаниях. Взглядом властным, профессиональным и слегка угрожающим. Обычно это действовало на подчиненных как надо.

Из двенадцатой камеры донеслись металлический лязг и крики; по всему коридору прокатилась волна тревожного возбуждения.

— О-о-о, неужто наш сегодняшний кандидат в деревянный бушлат брыкается? — загоготал смертник из тринадцатой камеры, соседней с Бадом Кёртисом. Это был пустой, отвратительный смех — так не должен смеяться человек, которому самому завтра идти на плаху. — Не хочет, падла! Да и я, бляха, тоже не хочу! — орал он, колотя кулаками по решетке. Его дикий восторг от того, что он может хоть как-то глумиться над ситуацией, пробирал до костей. Волосы на затылке вставали дыбом. В следующую секунду весь блок словно сошел с ума. Из всех углов донесся визг, похожий на вопли испуганных павианов. Поднялся такой ор, вой и отборная брань, какие можно услышать только в этих стенах.

В двенадцатой камере приговоренного охватила дикая паника. Он истошно орал от ужаса и боли, отбиваясь ногами от нар, решетки и надзирателей, пытавшихся его скрутить.

Охранник у двери Кёртиса выпустил из рук связку ключей, оставив её в замке, и бросился на помощь коллегам. Он знал свои обязанности и понимал, что сейчас его место там. В несколько прыжков он оказался в двенадцатой камере. До Т. и Бада Кёртиса доносились сбивчивые голоса надзирателей, пытавшихся успокоить бьющегося в истерике смертника.

— Спокойно, Харрисон, — послышался ровный голос Фальсо. — Всё это скоро закончится.

Чертово утешение.

Только теперь лицо Кёртиса немного разгладилось.

— Ты получил мое сообщение? — прошептал он.

Т. кивнул и прижал указательный палец к губам. Затем мотнул головой в сторону коридора, давая понять, что пока нужно помолчать. Он сверился с часами. Минут через пять человек по фамилии Харрисон уже будет пристегнут к кушетке на другом конце коридора. Без всяких прощаний с родными. Без возможности обнять напоследок близких. Через пять минут начнется процедура, и до тех пор им придется сидеть тихо.

Когда процессия во главе с Фальсо и смертником скрылась за тяжелой дверью камеры для казни в конце коридора, Т. сделал шаг назад и огляделся. Из-за решеток во все стороны торчали и махали руки; ор и проклятия не смолкали, даже когда надзиратели ушли. Т. осторожно вытащил связку ключей из замочной скважины. Он не планировал ничего подобного, но шанс представился сам собой. Вообще-то он собирался просто поговорить с Кёртисом. Задать ему несколько вопросов, чтобы потом со спокойной совестью позвонить в Министерство внутренней безопасности. Но теперь ключи лежали у него на ладони, а в ушах звенели слова Фальсо: «Кёртис уже покойник». Черта с два! Он не позволит ему умереть.

Он секунду молча смотрел на Кёртиса, лихорадочно соображая. У них было от двадцати минут до получаса, прежде чем двери помещения для казни снова откроются, и к этому времени они должны быть уже у черта на рогах. У него были знакомые и в Себрелле, и в Кортленде. Надежные, порядочные люди, на которых можно положиться и которые доверяли ему. Дорога займет не больше двадцати минут — как раз то, что нужно. Главное — вывести Кёртиса мимо камер наблюдения во всех переходах и на шлюзах. Он будет просто уверенно кивать объективам и крутить в руке связку ключей. Парни на КПП, конечно, удивятся, почему смертника конвоирует посторонний шериф без тюремной охраны, но вряд ли поднимут тревогу. Они же сами видели, как он спускался в блок вместе с Фальсо. Какие еще могут быть вопросы?

Он придвинулся к самому уху Кёртиса:

— Сейчас ты просто тихо идешь за мной. Они подумают, что это федеральный перевод под конвоем. — Он крепко взял Кёртиса под локоть. Всё должно было выглядеть чертовски убедительно.

Бад Кёртис посмотрел на него, плотно сжав губы, и так глубоко вздохнул, что воздух со свистом вырвался из его ноздрей.

— Только без паники, Кёртис. Нам еще не хватало, чтобы ты задохнулся по дороге. Понял?

Кёртис кивнул.

— Выходим. И ни слова остальным смертникам. Сделай вид, будто тебя ведут на плаху, ясно? И даже не надейся на солидарность со стороны этих ублюдков.

Он вывел Кёртиса в коридор. Впереди были двадцать метров до первого препятствия — бронированной стеклянной двери с автоматическим замком повышенной защиты. Хотелось верить, что он быстро подберет нужный ключ на связке.

— Ни хрена себе, старина Бадди! Что за дела? Неужто за тобой уже пришел Бабай? — Чернокожий верзила из соседней камеры высунул сквозь решетку ладонь, выкрашенную хной, но Кёртис уставился в пол с таким видом, будто его жизнь уже кончена.