Команданте

Сначала облака у гор. Потом зелёные склоны. Потом берег, тёплый воздух, запах земли, дыма и растительности. После Нуку-Хивы земля казалась шире, выше и богаче. Здесь уже чувствовалось: это — центр Тихого океана

К кораблям почти сразу пошли пироги с туземными товарами и, конечно, женщины.

Команда сразу оживилась, предвкушая повторение маркизских страстей. Увы, доктор Эспенберг испортил им всю малину. Мы снова устроили экспресс-осмотр подплывающих дамочек, и увы: у многих оказались язвы, пятна, дурные признаки и прочие радости тропического рая. В итоге большую часть он развернул, а те, что прошли фейс-контроль, вместо железок захотели пиастры. Чертова цивилизация. Испортит решительно все, докуда дотянется!

Причина была проста: в бухте стояли чужие мачты.

Английские суда, американские, где-то виднелись голландские и датские флаги. Какие-то промысловики, торговцы, сандаловые корабли, морские бродяги всех пород. С одной стороны, хорошего мало, с другой, нас теплилась надежда на пополнение запасов. Не зря же они все тут стоят? И, не успели мы кинуть якорь, как капитан отправил на берег делегацию разведать, что тут и как. Понятное дело, с ними увязался и я.

Берег Сандвичевых островов встретил нас пышной зеленью и влажным жаром. Влажные участки у ручьев были заняты таро. Возле хижин росли бананы, хлебное дерево, кокосы. В зарослях попадался дикий сахарный тростник. Его стебли торчали толстыми зелёными копьями, и я сразу подумал не о красоте природы, а о патоке, роме, сахаре и рабочей силе, которую всё равно придётся где-то брать.

— Место доброе, — сказал Левенштерн, оглядываясь.

— Доброе место, голубчик, это где можно пополнить трюм, а не написать стихи.

Но место действительно было богатое.

Очень скоро мы поняли, ради чего тут стояли корабли со всего света. На невысоких холмах тут и там возвышались деревья с ароматной корой. Ромберг, принюхавшись, сразу определил:

— Сандал.

Вот это уже было серьёзно.

Сандал — это вам не какие-нибудь кокосы. Его можно с отменной прибылью продать в Гуаньчжоу.

Довольно скоро на берегу нас окружили туземцы, принялись предлагать товар. Свиньи? Есть. Куры? Есть. Рыба? В наличии. Таро, бананы, кокосы, плоды хлебного дерева? Сколько угодно! Единственное, чего тут не было — это говядина.

Это было особенно удивительно на фоне того, что коров тут было, судя по всему, полным-полно. То тут, то там из кустов на склоне появлялись коровы, причем не домашние, смирные, с верёвкой на шее, а осторожные, лохматые, явно дикие.

— Господа, — тихо сказал я, — похоже, перед нами редкий случай: провиант сам гуляет по берегу и пока не требует за себя гвоздей. Может, устроим сафари?

Ратманов улыбнулся нехорошо.

— Ружья у нас есть!

— Вот и я о том же.

Дружно прикинули: надо примерно пятнадцать голов. Пять коров — свежина, десять — на солонину.

Увы, наша маленькая охота прервалась, едва начавшись.

— Пять-шесть живьём взять бы, — сказал я. — Не резать сразу. Посадим на судно, будем расходовать постепенно. Свежая корова в трюме лучше, чем солёная мечта в голове.

Ратманов посмотрел на склон, где коровы лениво жевали траву.

— Верёвки у гребцов есть.

— Вот и отлично. Эй, ребята! — крикнул я к баркасу. — Двое с верёвками сюда. Попробуйте обойти вон тех, да без стрельбы. Живьём нужны. Живьём, дурни, не в суп сразу!

Матросы оживились. После недель кокосовой тоски даже перспектива бегать за коровой по тропическому склону казалась праздником. Двое гребцов выскочили из баркаса с концами, ещё один прихватил багор, будто собирался брать корову на абордаж.

Но сразу чего-то не заладилось.

Местные, до того лениво наблюдавшие за нами, вдруг всполошились. Один закричал, другой замахал обеими руками, третий бросился наперерез нашим гребцам. С разных сторон посыпалось одно и то же слово:

— Табу! Табу! Табу!

Матросы остановились.

— Ваше сиятельство! — крикнул один. — Они чего?

— Пока с ножами не бросаются — уже хорошо. Стойте, сейчас все разьясним.

Гавайцы продолжали махать руками, да так отчаянно, будто мы не коров ловить собрались, а как минимум стащить с неба солнце.

Через несколько минут от соседних судов привели американского матроса: худой, рыжеватый, с лицом человека, которого оторвали от выпивки ради чужой глупости. Он говорил по-английски, но медленно, с такими жестами, что даже Ратманов понял смысл раньше моего перевода.

— No touch cattle, sir, — сказал он. — King’s cattle. Kamehameha. Taboo. Big trouble.

— Что говорит? — спросил Ратманов.

— Говорит, коровы королевские, — перевёл я. — Король Камеамеа запретил трогать. Табу. Если полезем — будут большие неприятности.

Матросы с верёвками посмотрели на коров с обидой. Те, не понимая своего высокого политического статуса, продолжали жевать.

Я решил уточнить у нашегоу эрзац-переводчика:

— Разрешение кто даёт?

Бостонец показал вверх, куда-то в сторону королевского места.

— Камеамеа.

— Можно к нему?

Тот замялся.

— Король занят. Много людей. Много чужих судов. Надо говорить с Джоном Янгом.

— С кем?

— Джон Янг. Англичанин. Советник короля.

А вот теперь запахло настоящей политикой. На Нуку-Хиве надо было уговорить короля.

Здесь сперва надо было уговорить англичанина, чтобы тот разрешил уговорить короля.

Цивилизация, чёрт бы её побрал.

— Значит так, — сказал я. — Давайте доложим обстановку Ивану Фёдоровичу. Пусть решит, как тут поступить. Коровы никуда не денутся. Они, к счастью, дипломатией не занимаются.

Одна из коров на склоне снова замычала. Нагло, почти издевательски.

Крузенштерн хмуро выслушал доклад о коровах. Иван Фёдорович вообще умел слушать так, что любая хорошая новость в его присутствии превращалась в тыкву.

— Коровы есть, — сказал я. — Дикие, наглые, мясистые. Ходят почти рядом. Но под запретом короля Камеамеа.

— Значит, не трогать.

— Я и сам не люблю начинать отношения с королём с кражи скота.

— Это радует, хоть по вам и не скажешь, граф.

— Но мясо-то нам нужно!

Капитан кивнул. Солонина уже всем надоела, да и заканчивалась она.

— Кто может дать разрешение?

— Король Камеамеа. А к нему можно подойти через англичанина Джона Янга.

При слове «англичанин» Крузенштерн помрачнел ещё сильнее.