Команданте

Лисянский убрал карту в кожаную папку.

— Я не подчиняюсь вам, Фёдор Иванович.

— Разумеется.

— Еще раз: я рассмотрю маршрут через Кодьяк и Кантон только после бумаги от Александра Андреевича.

— От меня. Ибо я за него. Забыли?

Он вплотную приблизил ко мне свое лицо. Глаза злые, голос тихий.

— Вы дорого за это заплатите, граф. Я вам припомню!

— У меня, Юрий Фёдорович, память тоже хорошая.

На этом мы и разошлись.

На следующий день я со всем энтузиазмом двадцатитрехлетнего балбеса взялся за строительство своего дома.

Сойдя на берег, первым делом я выбрал место под дом — в аккурат рядом с будущим жилищем Баранова.

Нет, не из любви к начальству. Просто Александр Андреевич был тем человеком, к которому следовало держаться поближе. Правитель несомненно был умен, его тут уважали, и мне, несмотря на офицерское звание и графский титул, незазорно было бы иной раз добежать в каком-нибудь шлафроке до правителя, потолковать о том, о сем. К тому же рядом проходила караульная линия, неподалёку находились батареи, и при внезапном визите тлинкитов можно было не бежать через весь Ново-Архангельск с сапогами в руках.

— Здесь ставим мою хату! — важно объявил я Кускову, указывая место по левую руку от барановского дома.

Тот оглядел сухой пригорок, поковырял землю носком сапога и кивнул.

— Место доброе. Только ветер с моря.

— Значит, сделаем так, чтоб не задувало!

Хоромы мне были не нужны. Одно помещение, небольшая горница для Моаны и Теи, угол Архипычу с Ефимкой, печь и широкие нары. Низкий потолок, маленькие окна, толстые стены. Не дворец, короче.

Однако совсем уж обычную избу строить не хотелось.

Была у меня еще в прошлой жизни дурацкая мечта построить дом в стиле «Адирондак» — это такие очень брутальные американские шале из толстенных бревен. В лесу такое строение выглядело просто афигенно и зашибенно, словно жилище выросло из леса само, без чертежей и разрешения арх-строй-надзора.

В прошлой жизни ничего из этого не вышло. В Москве я построиться не успел, в Пномпене такая халабуда выглядела бы как минимум странно (и привлекла бы ненужное внимание). А вот здесь можно было бы развернуться!

В итоге, испортив несколько четвертушек бумаги, я выполнил-таки вполне приличный эскиз желаемого дома. Получился проект в стиле «Берендей эмигрировал в Америку и занялся лесозаготовками».

— Крышу ниже, свес шире, — втолковывал я угрюмым плотникам. — Перед входом сделаем навес. Столбы не обтёсывать до гладкости, сучки оставить. Пусть выглядит дико, люто, жутко, но красиво. Будто здесь леший живет. Понятно?

Плотник Семён посмотрел с сомнением.

— Сучки-то пошто оставлять, ваше сиясьво?

— Для художественного беспорядка.

— А-а, — протянул он с видом человека, которому всё сразу стало понятно.

Лес взяли из разобранной тлинкитской крепости. Крепкие, сухие, жутко тяжелые лиственничные бревна, уже пережившие и дожди, и ядра «Невы». Из одних получались стены, из других — отличные дрова, если не обращать внимания на засевший внутри свинец.

Сруб поставили быстро. Людей Кусков дал мало, и я добавил к ним Ефимку, Архипыча и собственную персону. После первого же часа Архипыч заявил, что графскому роду Толстых никогда ещё не приходилось таскать брёвна на собственный дом.

— Ничего-ничего! Всё когда-нибудь бывает впервые, — заявил я этому блюстителю графской чести.

— И смерть от натуги, батюшка, тоже будет впервые, — огрызнулся старик. — А вы к ней так торопитесь, будто там пряники раздают.

Щели между венцами плотно забили мхом. Первый внутренний слой сделали из рваных и подпорченных котиковых шкур — тех, которые всё равно не приняли бы ни в Кантоне, ни даже в самой захудалой лавке Охотска. Ими закрыли дерево, перехлестнули швы, прибили края деревянными гвоздями.

Внутри я велел обшить стены хорошими шкурами мехом наружу. Кусков едва не подавился.

— Фёдор Иванович, это же товар!

— Не-а. Это утеплитель.

— Хороший же товар!

— Значит, будет хороший утеплитель.

— Да на эти шкуры можно полдома купить!

— А я на них полдома утеплю. Ты чего разоряешься? Жалко, что ли? Надо будет — сниму со стены, да и отдам, продавай свой товар. Но пока у нас чуть ли не мильон таких шкур лежит на амбаре непроданым, я буду вешать их на стены, и нехрен меня шпынять!

Короче, стены обшили. Получилось неожиданно нарядно: тёмный блестящий мех лёг поверх стен сплошным покровом, углы обвязали ремнями, сверху всё прижали жердями. Так дом стал похож на огромного морского зверя, что выполз на берег, свернулся клубком и решил здесь зимовать.

Крышу покрыли корой, сверху уложили дёрн и мох. Перед входом вывели широкий навес на толстенных необтёсанных столбах. Под ним можно было сушить одежду, держать дрова и сидеть вечером, наблюдая, как Тихий океан тонет в белесой дождевой жиже.

Стекла для окон, увы, не нашлось. Но плотники достали у алеутов особым образом выделанные рыбьи пузыри и мастерски зашили ими рамы. Получилось очень неплохо. Ну а на сильные морозы можно было прикрыть окна внешними и внутренними ставнями.

Печь (скорее даже камин) сложили из местного камня. Вышло не сразу: первый огонь выгнал в комнату столько дыма, что плотники выскочили наружу, кашляя и ругаясь. Пришлось разобрать верхнюю часть трубы, расширить проход и заново промазать щели глиной.

Со второй попытки потянуло как надо.

Через час в доме стало так тепло, что Архипыч снял кафтан и перекрестился.

— Чудно, — решил он. — На улице ноябрь, а тут, будто в бане.

— Это называется нормальное жильё.

— Нормальное? Экие ты, батюшка, ругательства знаешь!

Когда дом был окончен, пришло время для торжественной высадки моего южно американского трофея.

— Ефимка! — приказал я. — А ну тащи сюда кадку с деревом! Оно у тебя живо ли?

— Живо! Довёз, — гордо сообщил Ефимка и пошел за кадкой.

Дерево Винтера выглядело так, будто всю дорогу с Огненной Земли его били, топили и убеждали добровольно засохнуть. Ствол кривой, половина листьев облетела, но все же пациент был скорее жив, чем мертв. Ефимка с гордостью демонстрировал мне его, не скупясь на похвальбу:

— Уж как я за ним ходил, вашсясьво, как ходил! И в шторм держал, и от крыс закрывал. Один матрос, еще на Надежде, хотел кадку под солонину забрать — так я ему по шеям надавал.

— Ну герой! Достойный подвиг русского садоводства. Вот те рупь за труды, и пойдем сажать.