Команданте

Глава 5

Утром капитан разрешил гавайским торговцам подняться на борт «Надежды». И тут же на палубе закипел базар. Местные подходили на каноэ, привозили немудреный товар: рыбу, таро, плоды хлебного дерева, птицу. А я смотрел на свою доску и думал о том, как сделать для короля такую же.

Не «почти», не «какую-нибудь», а именно вот такую. И все бы ничего, только один нюанс: моя доска была из бальзы. Бразильской бальзы. Тут Бразилии не было, такой древесины, соответственно, тоже. А из первого попавшегося бревна получится не серф-доска, а плавучий гроб для любимого местным населением короля-весельчака, бонививана и почитателя экстремального спорта. Что нам политически крайне нежелательно.

Делать нечего, надо обходится местными ресурсами.

— Моана, — позвал я жену. — Спроси у торговцев. Есть тут у них лёгкое дерево? Очень лёгкое. Как моя доска.

Моя красавица понятливо кивнула и пошла к борту.

Тут же разгорелся живой разговор: торговцы махали руками, показывали длину досок, спорили между собой, стучали по бортам каноэ, тыкали то в мою доску, то куда-то в сторону берега. Один из них так энергично изображал дерево, что Ефимка решил, будто тот просит топор, и чуть не побежал за образцами.

Наконец Моана вернулась.

— Есть дерево. Лёгкое. Островное. Зовут Вилли-вилли.

— Вилли-вилли? Это точно дерево? Может, пьяный в бревнину немецкий матрос?

— Дерево, Федя. Лёгкое. Для досок. Хорошее!

Торговец закивал и показал, как длинная доска лежит на воде. Потом махнул в сторону берега и что-то с важным видом произнёс. Моана прислушалась.

— Вилли-вилли для алии. Для сильный люди. Не всякий берёт!

— Срубить можно? — уточнил я.

Моана поговорила ещё. Торговцы закивали.

— Можно, если Камеамеа скажет.

— А быстро сделать доску?

Она перевела. Торговцы засмеялись.

Понятно.

Дерево — не матрос. Приказом не высушишь. Можно его срубить, притащить, обтесать, — Ефимка с того раза все запомнил. Но свежий ствол поведёт, скрутит, доска треснет, и вместо подарка королю выйдет позор с модными плавниками. Значит, настоящие доски придётся делать потом, когда дерево высохнет. А сейчас надо было дать ему другое веселье.

Тут, как выяснилось, плотник как раз закончил салазки. Они уже стояли на палубе: низкие, крепкие, кондовые. Две полозины, подшитые железными полосами, перекладина для рук. Всё натёрто воском, и выглядело как предмет, на котором удобно ехать вниз и тяжело поднимать наверх.

— Хорошо, — сказал я.– Везите на берег!

Крузенштерн увидел, как мы грузим салазки в баркас, и остановился.

— Граф, что теперь?

— Демонстрация русской зимы без снега.

— На Гавайях?

— Тем она ценнее!

Он посмотрел на салазки, потом на меня.

— Умоляю вас граф: не убейте короля.

— Иван Фёдорович, да что вы все заладили: убейте да убейте. Я уж полгода никого не убивал. Себя и то никак добить не могу, хоть очень стараюсь. Просто не получается!

Капитан понимающе кивнул.

— Да, это мы все заметили. Особенно эти ваши кульбиты на волнах.

— Ну вот видите, кому суждено поймать пулю, тот не утонет.

Вскоре салазки переплавили на берег, где они сразу собрали вокруг себя толпу.

Гавайцы смеялись, трогали железо, спорили. Потом несколько человек убежали и вернулись с местными санками, — длинной, узкой, как копьё, штукой. Значит, мысль им была знакома. Оказалось, островитяне давно катаются на местных склонах. Просто без русского железа и русской же самоуверенности.

Ну что же, посмотрим, чья конструкция лучше!

Недалеко от берега выбрали травянистый, сухой склон, с коровами внизу и детьми. Дети уже бегали туда-сюда, дурачились и орали. Коровы вели себя более прилично, жевали и смотрели на нас с подозрением. Правильно смотрели!

Местный ездок лёг на свою узкую салазку. Я устроился на нашу, вцепился в перекладину и мысленно простился с целыми коленями.

— Федя не умирать, — сказала Моана.

— Постараюсь. Но обещать не могу.

Толкнули.

Местный ушёл первым — легко, ловко, будто родился на склоне. Моя русская конструкция сперва тряслась, как телега на мостовой, потом вылетело на траву и салазки рванули вниз.

Ветер ударил в лицо, цилиндр дёрнулся на ремешке. Внизу коровы решили, что ну его нахрен, и шарахнулись кто куда. Дети визжали. Я тоже, но делал вид, что так и было задумано.

Местный пришёл чуть раньше, зато я проехал немного дальше и остановился в кусте.

Живой. Почти целый.

Поднялся, вытряхнул листья из рукава и поклонился.

— Ничья! У него опыт, у меня железо и отвага. Победила дружба!

Толпа ответила одобрительными криками.

Вскоре под шумок появился Камеамеа. За ним тянулись приближённые, мастера и Джон Янг. Англичанин улыбался с таким видом, будто салазки уже проехали по его пальцам.

Моана объяснила:

— Местная хорошо. Русская быстро. Железо делает сильнее.

Камеамеа потрогал полозья, посмотрел на склон и показал на себя. Вот тут мне стало нехорошо.

Все-таки конструкция не совсем проверенная. Угробить короля, от которого зависят коровы, торговля и межгосударственные отношения на высочайшем уровне — совсем другой уровень преступления против государственных интересов.

Сделав умное лицо, показал ему склон поменьше. Камеамеа в ответ показал на склон побольше. Очистили путь. Отогнали детей. Коровы, смекнув, чем пахнет, ушли сами. Умные животные.

Король сел в салазки. Я показал, как держаться. Моана что-то сказала быстро и сердито — кажется, сразу нам обоим. Пара здоровенных, как быки, приближенных толкнули его с разгона.

Камеамеа понёсся вниз. Салазки летели, толпа ревела, дети всё равно бежали сбоку, хотя их только что отгоняли. Внизу король врезался в мягкий куст, салазки упали на бок. Моё сердце ухнуло в пропасть, но тут он поднялся, весь в листьях и так расхохотался, что вся толпа разразилась криками. К нему подбежали, окружили. Молодые гавайцы уже щупали железные полозья, спорили, кто поедет следующим, и смотрели на салазки, как матрос смотрит на полную бочку рома: с любовью, нежностью и готовностью погибнуть ради любви.

Тут я решил, что самое время напомнить ему насчет дерева на доску.

— Моана, скажи его величеству, что мне нужно будет это самое «вили-вили» для его королевской доски.

Моана перевела. Король радушно махнул рукой в сторону ближайшей рощи.

— Камеамеа хочет показать дерево. Для доски.