Страница 22 из 60
Высокий, плечистый, крупного телосложения, с широким лицом, с небольшим животом, непривычным для двадцатилетнего парня, старший сын семейства быстро был наделен селянами кличкой Хряк. Весь его облик соответствовал этому. А еще дополнялся особенным взглядом его крохотных, глубоко посаженных глаз, почти скрытых из-за длинной темной челки волос, свисавшей до самых бровей. Хряк редко на кого-либо смотрел прямо, словно одаривать людей взором было ниже его достоинства. Голову он держал высоко. При этом сутулился. Когда он просто стоял на месте, длинные руки его с огромными волосатыми кулаками свисали чуть ли не до самых колен. Такой облик человека в сочетании с его глазами и постоянно угрюмым выражением лица отпугивал всех и отдалял, препятствуя какому-либо сближению. С Хряком никто никогда не дружил, не общался, не пытался строить с ним хоть какие-то отношения. Сам он тоже на контакт шел неохотно, был нелюдим, предпочитал общаться только в кругу семьи. Если и смотрел на кого, то с брезгливостью, злобой во взгляде. Отпугивал от себя сразу, подчеркивая свое физическое превосходство габаритами тела и силой в руках.
Призыва на службу в Красную армию еще до начала войны Хряк избежал благодаря плоскостопию. Да и сам он не особо горел желанием служить Родине, а потому с удовольствием остался дома и продолжил трудиться на колхозной ферме – единственном месте в округе, где смог прижиться из-за своего скверного характера. Мобилизация его не коснулась. На фронт призывали тех, кто здоров. Да и председателю колхоза не годившийся для службы по возрасту крепкий мужчина в хозяйстве был нужен. Вот только из-за отсутствия лишних рабочих рук обязать того выполнять трудовую повинность больше, чем было раньше, ему не удалось. А когда весь скот с фермы был перемещен куда-то за пределы района, Хряк и вовсе отказался что-либо делать, как и все остальные члены его семьи. Фронт приближался. Красная армия отступала. В такой обстановке местные жители, вспомнив об их прошлом, не исключали, что те ждут прихода врага и установления новых оккупационных порядков.
Примерно так все потом и вышло. Хряк со своим отцом быстро нашли общий язык со ставленниками немецкой администрации и пошли к ним на службу. Его отца назначили старостой над жителями нескольких деревень, а сын добровольно вступил в ряды полиции. Положение бывших кулаков и врагов советской власти тем самым заметно улучшилось. Полномочия они получили большие, а потому держали в страхе все оставшееся местное население, состоявшее исключительно из стариков, женщин, детей и подростков. Мужчин в деревнях почти не было, так как все они были призваны на фронт еще в первые месяцы войны. А те, что остались, были увечными, больными или не подходившими по возрасту для службы в армии.
Тетка Алексея боялась Хряка, пожалуй, намного больше остальных полицаев и других прислужников новой оккупационной власти. Причиной тому послужил их недавний конфликт на колхозной ферме, где та работала бригадиром, а потом и вовсе ее возглавляла. Хряк все время не очень охотно выполнял ее задания или вовсе от них увиливал. А тогда и прямо отказался от порученной работы, чем в немалой степени разгневал ее. Дело могло дойти и до разбирательств у председателя колхоза, но пришла война, и многое в жизни начало меняться до неузнаваемости. Мужчины ушли на фронт, скот с фермы перегнали в глубокий тыл, часть местных жителей направилась на восток, спасаясь от бед. В деревне остались немногие ее жители.
Алексей спустился в погреб. Во взятый с собой суконный мешок он пересыпал два ведра семенной картошки и поднялся с ним наверх. Семеновна с лопатой в руках уже ждала его. На участке вдали от дома, располагавшемся на уклоне к реке, постоянно оглядываясь по сторонам, они в быстром темпе посадили взятые с собой клубни.
— Я так и знал! – ударил по воздуху громогласный и легко узнаваемый всеми в округе бас Хряка. – Шел вдоль реки и увидел, что кто-то клочок земли вскопал там, где никто не найдет и не увидит. Так и подумал, что это из двух ближайших хат жильцы схитрить пытаются. Меня обмануть. Подождал в кустах и нашел.
Поправляя на плече ремень от винтовки, он, широко ставя свои длинные ноги, вышел из кустов. Видя его приближение, Алексей начал укорять себя за оплошность. Он вновь ослабил внимание. Решил, что в столь ранний час никто не будет ходить по округе. Но Хряк оказался не таким. Ненависть к людям кипела в нем. И ради удовлетворения своего чувства мщения всем вокруг себя даже за самые ничтожные обиды он готов был пойти на любые изощрения. Он не спал ночами или вставал еще до восхода солнца. Дежурил в засадах возле лесных троп, чтобы подкараулить кого-либо. Сидел в зарослях и наблюдал за жителями отдельного дома, чтобы застать их за попыткой сделать схрон для продуктов или вещей. Его энергия на поприще мести и наказания была неисчерпаема. Накопленные обиды на бывшую власть, на существовавшие раньше порядки, на советские законы он реализовывал без устали. Пойманных на месте мирных жителей, желавших спрятать что-нибудь съестное в голодное время, он тут же наказывал изъятием этих продуктов. Угрожал им расправой, отводом в полицию или в немецкую комендатуру. Некоторых заставлял искупать вину, работая на земельном участке у собственного дома или в хлеву, где держал кур, свиней, овец и коров.
— А ты, щенок, опять мне попался! Мало тебе было?! – отвесил он Алексею подзатыльник, когда тот, нахмурившись, исподлобья взглянул на Хряка.
В конце сентября прошлого года юноша принял тяжелое для себя решение остаться со своей двоюродной теткой и ее детьми по ее же просьбе. Не хотела она отпускать парня никуда, зная о его деревенской закалке и об умении работать на земле. Выжить во время оккупации без мужских рук в хозяйстве ей казалось невозможным. А потому она со слезами на глазах уговорила Алексея остаться в ее доме, давя на их родство. Не зная, куда ему идти в то время и где искать мать и сестер, он решил поддаться ее уговорам и остаться. Хотя бы на тот период, пока что-нибудь не наладится в жизни.
С тех пор он стал помощником своей тетке по дому и тянул на себе всю мужскую работу. Все это продолжалось без каких-либо проблем и напастей, пока не наступили холода и дороги не засыпало снегом. Расчищать их для нужд оккупационной администрации и для проезда техники немецкой армии было некому, а потому на это дело привлекли всех местных жителей, физически пригодных для тяжелой работы.