Семнадцатилетний генерал

Глава 2

Яркий и тонкий солнечный луч, пробиваясь через оконное стекло и щель между расшитыми узорами занавесками, коснулся умиротворенного лица крепко спящего Алексея. По мере подъема небесного светила над горизонтом золотистая полоса света еще сильнее и настойчивее освещала его лоб, брови, веки и скулы, покрытые редкими веснушками. Наконец яркий солнечный свет заставил юношу пошевелиться. Где-то поблизости громко и пронзительно прокукарекал петух, заявляя всей округе о наступлении утра и начале нового дня. Промычала корова в хлеву, закудахтали куры. Алексей поморщился, борясь с ярким солнечным лучом, не дававшим ему досмотреть сон. Он почесал рукой нос, чмокнул губами, поморщился и повернулся на другой бок, не пробуждаясь, решив спать дальше вопреки всему происходящему вокруг него.

Юность брала верх над обстоятельствами. Истраченные днем ранее силы требовали восстановления и по природе своей могли это делать бесконечно долго. Сон одолевал молодой организм с невероятной силой, особенно в утренние часы, когда солнце только собиралось показываться над горизонтом. В это время сон невероятно глубокий, крепкий, сладкий. Пробуждаться именно в эти часы тяжелее всего. Сопротивление организма подъему будет огромным. А потому ему легче не противиться, а просто расслабиться и продолжить спать, что и делал семнадцатилетний молодой человек.

На широкой кровати рядом с ним лежали и так же крепко томились в глубоком сне мальчик и девочка. Они приходились ему дальними родственниками – детьми его двоюродной тетки. По давней сельской традиции за неимением лишних спальных мест в скромном по размерам деревенском доме детей часто укладывали спать вместе, а потому на одном ложе могли одновременно пребывать и два, и три, и даже четыре ребенка. Кровати занимали самые младшие в семействе, а также их родители, чье ложе отделяла от общего помещения широкая занавеска. На сундуках и лавках ночевали старики, положив на них перины. Полати под потолком, между печью и бревенчатой стеной, отдавались детям постарше и подросткам.

Алексею на попечение с недавних пор оставляли самых младших детей. А потому и спал он на одной постели с ними, часто ночью укрывал их одеялом, которое те постоянно скидывали с себя, как обычно делают дети. Первой, у самой стенки, ложилась спать младшенькая Татьяна – белокурая девочка с голубыми глазами, пошедшая внешностью в родню по материнской линии. Потом ложился ее старший брат Василий – темноволосый, смуглый, кареглазый, являвшийся едва ли не копией своего отца, в жилах которого текла цыганская кровь от деда. Место на краю кровати отдавалось Алексею – как самому возрастному из подрастающего поколения семьи, а потому способному присмотреть за младшими даже во время их безмятежного сна. Второе по значимости среди детей и подростков место занимал тринадцатилетний Савелий – старший сын хозяев, под стать своему брату смуглый и черноволосый, он спал на полатях у печи, куда луч солнца не доставал никогда, но зато здесь было всегда теплее, чем еще где-либо в бревенчатом деревенском доме.

Одна комната, иногда называемая светлицей или горницей, имела земляной пол, низкие стены с крохотными окнами, дощатую дверь в сени. В самом центре ее стояла выбеленная деревенская печь – сердце сельского жилища, вокруг которого строилась вся жизнь проживающей здесь семьи. За перегородкой в углу располагался чулан. С другой стороны от печи, за плотной занавеской, была родительская спальня. Напротив нее стоял у окна обеденный стол. Возле него две длинные лавки, а у стены большой старый облезлый сундук с навесным замком. У входа в дом, в самом углу, размещалась кровать, на которой и спали в то солнечное утро лежавшие на ней рядом Алексей, Вася и маленькая Таня. Безмятежный сон последних ничем нельзя было прервать – до того он был по-детски крепок. А вот самому старшему пришлось сделать над собой усилие, время подъема пришло неожиданно, резко и не к месту. Пробуждение далеко не всегда бывает добрым, спать все равно еще сильно хочется.

— Алеша! – негромко позвала юношу тетка, приоткрывшая входную дверь и показавшаяся в проеме. – Вставать пора.

Юноша нехотя, тщательно скрывая свое недовольство от внезапного и так нежелательного пробуждения, поднялся с кровати. Потом с завистью посмотрел на спящих рядом малышей и поправил на них одеяло. Бросил взгляд на полати, где продолжал крепко спать Савелий, и вышел в сени.

Своей тетке Алексей полностью подчинялся и никогда ей не перечил, так как всецело зависел от нее уже больше полугода, как остался совершенно один, без родительской опеки. Волею судьбы он оказался в стенах теткиного дома, где имели место быть в череде событий и случайные совпадения, и крутые повороты того периода его юной жизни, на которые пришлось начало войны и ее первые месяцы, перевернувшие весь размеренный уклад жизни десятков миллионов мирных людей.

— Умойся. Потом молочко с хлебушком поешь, – сказала тетка, – и сходи прямо сейчас с Семеновной на дальний удел. Надо сегодня там пару ведерок картошки посадить. Пока не видит никто да Хряк не прознал.

Семеновной тетка называла свою престарелую свекровь, с которой проживала под одной крышей с первого дня оккупации деревни гитлеровцами. А прозвищем Хряк селяне наделили одного из самых крупных по телосложению и росту мужчин в округе. Он был сыном деревенского старосты и одновременно полицаем-изменником – прислужником немецких оккупантов.

Хряк не являлся коренным жителем, поскольку не родился здесь. Его семья перебралась в эти края во время коллективизации, в период образования колхозов. И, по словам некоторых селян, свои родные места они покинули не по доброй воле. Слыли кулаками, жили, по деревенским меркам, зажиточно, держали батраков, с которыми не ладили и жестоко обращались. А потому с новой властью не ужились, в колхоз не вступили и были вынуждены бежать в другие края, чтобы не быть сосланными куда-нибудь в Сибирь как враги народа. На новом месте им удалось прижиться, ассимилироваться, завести небольшое хозяйство. Они смирились с новыми порядками, приняли все условия новой жизни, начали работать в колхозе и со временем стали своими для всех. Про их прошлое в деревне постепенно забыли.