Акционер

— Насколько мне известно, лейтенант Ратманов, лейтенант Головачёв, подшкипер и боцман всё ещё продолжают дипломатические труды.

— Всё ещё?

— С ночи.

— Где?

— Сперва в моей каюте. Потом, слава Богу, переместились в каюту Ратманова. Робертс то там, то на палубе. Король Катенуа тоже ещё на корабле.

— И что уже сторговали?

— Воду. Предварительно. Свиней. Возможно. По курам, как выразился господин Головачёв, «ещё ведутся переговоры».

— Звучит многообещающе!

— Если к полудню они договорятся хотя бы о курах, я сочту сие дипломатическим успехом. Если о свиньях — запишу в журнал как победу русского оружия!

— И всё же, Иван Фёдорович, с мелким железом надо что-то делать.

— Делайте, граф. Только не за счёт корпуса, такелажа и запасов, предназначенных для продовольствия. На этом всё!

Засим аудиенция закончилась. Вышел я из капитанской каюты без железа, без решения и с твёрдым ощущением, что день катится в пропасть.

На палубе всё было как прежде. У выхода меня уже ждал тот самый конопатый матрос.

— Ваше сиятельство… так насчёт гвоздика?

Прекрасно.

Посмотрел на этого конопатого, на остальных. Конопатый стоял у двери капитанской каюты, как проситель у казённой палаты. Шапку мял. Глаза в пол. Весь такой смиренный, что хоть сейчас пиши с него икону «Матрос перед блудом».

За его плечом уже маячили ещё двое. За ними — третий. Потом какой-то марсовый с таким невинным лицом, что сразу захотелось проверить карманы.

Мужики прям раззадорились. Как бы действительно, в запале на бросились тянуть загребущие руки к корабельным болтам. Это было бы прямой дорогой на дно.

— Так, — сказал я. — Господа нижние чины, вы чего тут, стачку устроили?

— Никак нет, ваше сиятельство, — бодро ответил один из матросов. — Мы в порядке очереди.

— Очереди за чем?

Конопатый кашлянул.

— За гвоздём.

— Для починки души?

— Так точно. Душа требует.

Слева кто-то прыснул. Матросы тут же сделали каменные лица.

С палубы подошёл подшкипер. Вид у него был тревожный.

— Фёдор Иванович, — сказал он негромко, — ежели им железа не дать, сами найдут. У курятника петлю шатали. Один олух ножом ковырял. Ещё один из борта гнутый гвоздь тянул. Чуть пальцы не сломал.

Тут из-за спин матросов показался мичман Беллинсгаузен.

— Господа офицеры интересуются, — начал он, краснея, — не пожелает ли ваше сиятельство уступить несколько гвоздей за серебро.

— Господа офицеры, значит, уже не просят, а покупают?

— Так точно.

— Сколько дают?

Мичман замялся.

— Полпиастра за штуку.

Из толпы матросов донеслось обиженное сопение.

— Полпиастра? — переспросил я. — За английский гвоздь? В условиях тропического дефицита? Смешно.

Мичман нервно сглотнул.

— Пиастр!

— Вот это разговор! Поздравляю, господа, — громко сказал я. — Только что на «Надежде» родилась первая российская товарно-гвоздевая биржа. Курс для офицеров — пиастр за хороший гвоздь. Сессия открыта.

Матросы зашумели.

— А нам-то как, ваше сиятельство?

— Вам будет человеческий курс. Отработаете! Один день трудов за один гвоздь! Но если кто попадётся за выковыриванием корабельного железа — лично вобью гвоздь в то место, которым он думал. Усекли?

— Так точно!

Сказали хором. Даже бодро.

Дисциплина в русском человеке просыпается быстро, когда угрожают конкретной частью тела.

— Ефимка!

Парень выскочил будто из-под палубы.

— Ваше сиятельство!

— В трюм. Бочонок с гвоздями. Малый, понял? Не большой. Малый. И смотри, если хоть один гвоздь прилипнет к твоим пальцам, спишу на берег навсегда.

— Да что вы, вашсясьво! — обиделся Ефимка. — Я ж свой!

— Свои и воруют больше всех. Бегом.

— Слушаюсь!

— Архипыч!

Старик у завтрака дикарок вздрогнул так, будто его поймали на убийстве.

— Чего изволите?

— Бумагу и карандаш. Будешь записывать должников.

Вскоре процесс пошел. За какой-то час я наторговал два десятка пиастров.

Дикарки с интересом наблюдали за происходящим. Судя по их лопоту и быстрым оживленным взглядам, они поняли главное: весь корабль получал железо у меня. После этого дикарки смотрели на меня с просто несказанным уважением. Вот она, власть!

Покончив с финансированием блуда, я решил наведаться в каюту Ратманова. Туда безошибочно вёл запах рома и табака. За дверью гудели голоса. Потом что-то стукнуло. Потом кто-то засмеялся, так хрипло, будто проглотил наждачную бумагу.

Постучал. Никто не ответил.

Толкнул дверь. Картина открылась достойная кисти великого мастера. Ратманов сидел за столом красный, опухший, в расстёгнутом вороте. Рыжая шевелюра косплеила взрыв на заводе медной проволоки. Однако даже после ночной пьянки старпом выглядел так, будто мог одним взглядом поставить на место шлюпку, матроса и небольшую вражескую эскадру.

Головачёв сидел рядом. Весёлый, помятый, с блестящими глазами. Перед ним лежал лист бумаги, исписанный такими каракулями, что даже пьяная курица справилась бы лучше.

Боцман дремал сидя, обняв кружку. Ромберг что-то оживлённо доказывал Робертсу, показывая пальцами то ли свинью, то ли беременную утку.

Робертс был бодрее всех. Татуированный, заросший, с мутными глазами, но живой. Для него, похоже, такая дипломатия была обычной рабочей средой.

А на почётном месте сидел Катенуа.

Старый король Нуку-Хивы держался крепко. На шее у него уже висела какая-то медалька, в руке кружка, рядом лежали подаренные ножницы. Вид у него был довольный, хитрый и совсем не пьяный в европейском смысле.

— Доброе утро, господа дипломаты, — произнес я.

Ратманов медленно повернул голову.

— Утро? — хрипло спросил он. — Уже?

Головачёв радостно поднял кружку.

— Фёдор Иванович! Мы почти победили!

— Кого? Кур?

— Куры держатся, — серьёзно сказал он. — Но мы их добьем!

Робертс расхохотался и что-то перевёл Катенуа. Король тоже засмеялся. Хороший знак. Или плохой. С переводчиками никогда не поймёшь.

— Что сторговали? — спросил я, присаживаясь на край рундука.

— Воду. Король показал речку. Робертс подтвердил. Стоянка там лучше.

— Уже хорошо.

— Свиней, — добавил Ратманов.

— Сколько?

Головачёв заглянул в свои каракули.

— То ли семь, то ли девять.

Робертс покачал головой.