Акционер

Но меня уже ничего не могло сбить с пути навстречу сексуальным радостям.

— Иван Федорович, а на кой-черт у нас на борту обретается доктор Эспенберг? — невозмутимо поинтересовался я. — Наш славный немецкий лекарь пухнет от безделья и только переводит казенный спирт. Ни одного случая цинги на борту! Пусть отрабатывает прямо сейчас!

— Что вы имеете в виду, сударь?

— То самое, капитан! Устроим санитарный кордон прямо на баке. Скинем сетку, пустим девок по одной. Пусть Эспенберг лично проводит экспресс-осмотр каждой нимфы. Проверит, так сказать, корпус и обшивку на предмет скрытых дефектов. Чистых — на корабль, подозрительных — обратно в море!

Офицеры встретили идею одобрительным гулом.

— Ей-богу, дело говорит граф! — хлопнул себя по бедрам Ратманов. — Организуем адмиралтейскую приемку прямо у бушприта!

Крузенштерн посмотрел на галдящих офицеров, потом перевел взгляд на бак, где матросы с волнением следили за ходом переговоров. Поняв, что все его возражения — и политические, и медицинские — разбиты в пух и прах, капитан обреченно вздохнул и махнул рукой:

— Ладно… Черт с вами. Прогресс науки так прогресс науки… Скидывайте сетку с носа! Но чтоб Эспенберг лично, слышите, лично каждую осмотрел! Если пропустит хоть одну болезную — в карцер пойдет!

— Есть скинуть сетку! Есть доктора в карцер! — рявкнул счастливый Ратманов, да так, что заложило уши.

Офицеры с ликующим видом обернулись к матросам, и над палубой «Надежды» пронесся восторженный рев команды.

По долгожданному приказу капитана с носа корабля наконец сбросили штормовую сетку. И тут началось нечто невообразимое. Голые, лоснящиеся от кокосового масла туземки, словно заправские пираты, пошли на штурм «Надежды». Они резво карабкались по ячейкам сетки, ловко перебирали руками толстые якорные канаты и взлетали на борт одна за другой. На палубе их уже ждала взбудораженная до предела команда.

Прямо у бушприта мы развернули санитарный кордон. Бедный доктор Эспенберг, от смущения красный, как вареный рак, с немецкой педантичностью проводил экспресс-осмотр каждой прибывающей девицы. Прямо на месте, под палящим тропическим солнцем, бесцеремонно крутил их так и этак, осматривая шоколадную «обшивку» на предмет скрытых дефектов французского или английского происхождения.

Дикарки были не против, непринужденно сдвигая вбок траву на своих юбочках (ну, те, у кого они были). Матросы, вконец эротизированные от такого зрелища, выли от нетерпения, подпрыгивали на месте и поторапливали эскулапа:

— Да ладно тебе, лекарь, не корову на ярмарке выбираешь!

— Здоровая девка, вишь, как зубы скалит! Пропускай давай, немецкая твоя душа, сил уже никаких нету!

Прошедших «таможню» девиц команда была готова немедленно растаскивать по углам, но тут возникла заминка. Туземки же не собирались раздавать свои ласки за «спасибо»! Во избежание всяких недоразумений я сразу сообщил и офицерам и матросам:

— Ребята, всем иметь в виду: за красивые глаза тут не обслуживают. Дамочкам нужно дать что-то железное. Один раз — один гвоздь.

Тут, разумеется, выяснилось, что ни у матросов, ни у офицеров в карманах штанов отродясь не водилось никакого железа. Не такелаж же резать и не пушечные анкера откручивать! Короче, тропический рай оказался под угрозой срыва из-за прискорбного дефицита платежных средств. В глазах матросов заплескалась черная тоска. Кто-то потихоньку спускался в трюм, с явным желанием что-то там стибрить.

Осознав беду, (что было непросто, учитывая, что кровь уже отлила от мозга к совсем другому органу), я решил красиво, одним жестом растоптать проблему.

Щелкнув пальцами, я зычно скомандовав денщику:

— Ефимка! А ну дуй в трюм и раскупорь тот бочонок с отличными тяжелыми гвоздями, что мы прихватили еще в Англии! Тащи его на бак! Скажи Архипычу, пусть поможет!

Появление пузатого бочонка, доверху набитого вожделенной местной валютой, вызвало среди матросов такой восторг, будто я им притащил сундук с золотом с затопленных испанских галеонов. Я щедрой рукой зачерпывал железки и раздавал их парням направо и налево, окончательно спасая этот праздник плоти.

Разумеется, как главный инвестор и спонсор этой грандиозной вечеринки, сам я скромничать тоже не собирался. И без зазрения совести отобрал себе самый что ни на есть премиальный топ — трех роскошных, ладных красавиц с буйными цветами в волосах.

— Слышь, Архипыч, вон ту заверни, и еще ту, длинноногую, и вот эту, с татуировкой на бедре! — скомандовал я, отсыпая девкам по увесистому гвоздю.

Захар Архипыч, услыша этакое от молодого графа, лишь горестно всплеснул руками. На его старом, сморщенном лице отразилась вся скорбь этого мира.

— Не много ли сразу вашему сиятельству? — сердито проворчал он, неодобрительно косясь на шоколадных нимф, которые уже вовсю хихикали и ластились ко мне. — Надорветесь же, батюшка Фёдор Иванович! Шутка ли, троих разом под уздцы брать! Уж меня хоть, старика, пожалейте. Ну что я вашему батюшке в Петербург докладать буду, ежели вы тут, в дикарских краях, здоровье свое окончательно сгубите?

Но меня уже было не удержать.

— Шутишь, старый? Какое надорвешься, у меня организм молодой, закаленный! Пахать может… и сеять. Короче, давай, не бухти, грузи их живее в мою каюту, пока Ромберг не перехватил, вон как у него глаза горят! А батюшке напишешь, что сын, мол, расширяет геополитическое влияние империи!

Архипыч только тяжело вздохнул, перекрестился и, ворча под нос что-то про «содом и гоморру», повел мой шоколадный гарем вниз по трапу. Я, закончив раздавать гвозди, наладился было следом. Фёдор Толстой-младший в моих штанах уже вовсю бил копытом, предвкушая всякие непристойности, вокруг меня на баке шло веселое, шумное распределение девиц, палуба гудела от соленого смеха… И ничто не предвещало беды.

Я уже было начал спускаться в каюту, как вдруг взгляд выхватил движение у правого борта. Оказалось, к «Надежде» тихо и незаметно причалила одинокая легкая пирога. В ней сидел старикан, с ног до головы покрытый сложной, причудливой вязью татуировок. На дне пироги, недовольно похрюкивая и суча связанными копытцами, лежала здоровенная жирная свинья.