Акционер

Глава 12

Все бросились на палубу. И действительно: солнечные лучи, наконец, прорвали свинцовую толщу туч, осветив горизонт, и мы все разом увидели землю. Ослепительно белая ледяная шапка укрывала вершины, но там, где берег обрывался к воде крутыми осыпями и скалами, зловеще чернел голый камень. И палуба буквально взорвалась криками!

— Берег! Берег!

Усталые лица матросов и офицеров разом ожили. После бесконечного плавания в туманах, среди ледяных гор, в снегу и слякоти даже эта угрюмая скала казалась нам желанной Ривьерой.

Капитана приказал кинуть лот. Ушел на дно якорь, команда спустила шлюпку. Меня все поздравляли, хлопали по плечу. Как инициатор всего предприятия, я получил право в числе первых вступить на свешеоткрытую землю. Запахнув соболью шубу, я нащупал фляжку с ромом — на месте, родимая — и спустился в лодку к Крузенштерну и нашим неугомонным академикам. Матросы дружно налегли на весла, и вскоре нос шлюпки зашуршал по гальке.

Лично меня берег просто поразил до глубины души. Не видом — запахом! Обычно от берега моря мы ожидаем ароматов морской соли и иода. А тут царило такое амбре, что сигара во рту стала единственной защитой моему тонкому аристократическому обонянию. Неудивительно: повсюду на камнях, докуда хватало глаз, разлеглись туши морских слонов — горы жира и мяса, которые лениво пошевеливались, издавали утробные вздохи, и явно никуда не уходили, когда приспичит очистить кишечник.

Но главными хозяевами этих владений были пингвины. Их были тысячи, десятки тысяч. И все наглые такие — это просто не передать словами! Птицы людей не боялись от слова «совсем» и стояли насмерть за свои интересы. Пришлось буквально продираться сквозь эту гомонящую, вонючую, и абсолютно невозмутимую толпу во фраках. А я еще и ружья не взял… Пришлось брать горлом.

— Разойдись, фрачные, барин идёт! — проорал я и отодвинул тростью особо наглого субъекта, который целился клюнуть меня в сапог. Воняла эта толпа ужасно.

Стряхнув с подошвы всё лишнее, я повернулся к капитану:

— Иван Фёдорович, я заказывал номер с видом на океан, а не на рыбный рынок. Швейцары путаются под ногами и воняют. Вы плохо открываете земли! Я буду жаловаться Императору лично!

Крузенштерн усмехнулся и полной грудью вдохнул навозно-морской воздух. Ему явно было плевать на запахи. Он открыл новую землю! Много ли моряков могут сказать о себе такое?

Академики Тилезиус и Лангсдорф находились в состоянии, близком к помешательству. Резвились как дети, носились между камней с блокнотами, спотыкались о возмущённых пингвинов, что-то судорожно зарисовывали и записывали. Тут же потребовали добыть им «каждой твари по паре»: образцы всех животных, какие только есть. Наука требует жертв. Желательно — чужих.

Вдоволь набегавшись по берегу, ко мне подошёл Лангсдорф. Очки съехали набекрень, но на лице играла улыбочка человека, который уже мысленно потратил чужие деньги.

— Потрясающее открытие, не так ли, граф? — буквально пропел немец, потирая замёрзшие руки. — Однако смею заметить — это всего лишь остров. Каменистый, промёрзший насквозь, очень «душистый» остров. А вы, герр граф, если мне не изменять мой память, клялись свой состояние, что мы найдём великий Южный континент! Я полагайт, тысяча гиней, которые вы мне теперь должны, скрасят мои научные труды в Геттинген!

Тут я едва сигарным дымом не поперхнулся. Косарь фунтов — какому-то ботанику? Не, ну нафиг. Не сегодня.

— Рано радуетесь, герр Лангсдорф. — заявил я, выпуская клуб дыма прямо в сторону учёного. — До сего дня мы не могли достоверно полагать, что здесь вообще есть земля — никаких обычных признаков, ни водорослей, ничего. Но этот берег даёт мне железную уверенность утверждать: дальше на юге есть и другие! Совершенно невозможно, чтобы в таком пространстве воды болтался один-единственный клочок суши.

Я повернулся к Крузенштерну, перекрывая пингвиний гомон:

— Иван Фёдорович, слышите⁈ Это только предбанник! Материк там, южнее. Идём дальше. Готовьте ваш судовой журнал! И запомните — тут я обернулся к Лангсдорфу — я не проигрываю!

Утром мы снялись с якоря и пошли вдоль береговой черты, лавируя между льдинами. Суша, как мы и подозревали, оказалась островом. Крузенштерн, стоя на шканцах при полном параде, торжественно нарёк его именем императора Александра I.

Поплыли дальше. Из тумана вынырнул второй остров — и тут же достался министру коммерции графу Румянцеву. Третий — морскому министру Чичагову. И ни одного в честь графа Толстого! Нет, я не тщеславен, боже упаси. Но все равно как-то обидно.

— Иван Фёдорович, — я раскурил трубку, глядя на очередную мрачную скалу. — Вы так весь петербургский кабинет по этим камням расселите. Скоро так и до губернаторов дойдет!

Крузенштерн посмотрел искоса и, кажется, понял меня по-своему.

В один из дней, когда мы продирались сквозь этот проклятый лабиринт, пытаясь нанести на карту очередную порцию столичных чиновников, океан без всякого предупреждения едва не помножил нас на ноль.

Мы мирно сидели в кают-компании за обедом. Я как раз разливал по бокалам остатки приличного бордо как вдруг «Надежда» резко качнулась. Бросив бокалы, мы пулей выбежали наверх и замерли от величественного и одновременно жуткого зрелища. Нас затянуло в такое узкое, зажатое со всех сторон ущелье между исполинскими ледяными островами, что дышать и то казалось опасным. Проход был настолько тесен, что Крузенштерну пришлось заложить безумный финт: держать шлюп впритирку к надветренному ледяному утесу, буквально скребя по нему боком, только бы нас не швырнуло на подветренную скалу. Этот первый ледяной титан был настолько колоссален, что своей тушей подчистую украл у нас ветер, полностью перекрыв его даже для самых верхних наших парусов. Все снасти в одно мгновение полностью обезветрились и безжизненно обвисли, словно мокрые тряпки.

Очень скверная новость! Когда корабль теряет скорость, он становится неуправляем!

— Барин! Матушка-заступница! — истошно заорал сверху матрос, стоявший на грот-брам-салинге. — Вершина этой ледяной дуры за облака уходит, она сильно выше нашего клотика! Прямо на нас идет, чисто щит богатырский!

Задрав голову, я увидел, что прямо над нашей мачтой нависала гигантская, зеркально-гладкая стена иссиня-белого льда, готовая раздавить шлюп, как скорлупу.

Нет, быть раздавленным — на это я не согласный.

— Ребята, хватай багры, будем отталкиваться, если прямо на стену понесет! — благим матом заорал я, сам подавая пример.