Акционер

Солнце жарило так, что плавились мозги Архипыч с Ефимкой, ругаясь на чем свет стоит, притащили бревно на берег. Тут я усадил их в тени пальм за работу: сначала обтесать контур. Сразу оказалось, что инструмент тупой, а дерево крошится. Мои работнички потели, кряхтели и тоскливо переглядывались. Я стоял над ними с палкой. Буквально.

— Выглаживай, Ефим, мать твою! Чтобы ни одной занозы!

Поверхность кое-как вывели. Конечно, до покупной композитной доски 21 века этому поделию было далеко, но тут выбирать не приходилось. Дальше я заставил выстругать из твердой древесины три направляющих плавника и закрепить эти кили в доске. Архипыч крестился. Думал, барин окончательно умом тронулся. Какие еще рыбьи хвосты на куске бревна?

Так или иначе, поминая бога, черта и какую-то мать, мы присобачили эти хвосты на деревянные шканты и залили вонючей корабельной смолой. Получилось даже неплохо! Не стыдно и на Гавайи смотаться!

Работы заняли весь день. На утро я через того же Лангсдорфа нанял местную лодку. Загрузили доску, слуг, корзину с жратвой и отплыли на дальнюю оконечность Санта-Катарины.

Тут лодочник нашел абсолютно безлюдную бухту. Только белый песок и ровный, гудящий прибой. Никаких лишних глаз.

Я скинул рубаху, и оставшись в одних панталонах с подтяжками, подхватил эту бальсовую дуру и полез в воду.

Тут мой Архипыч окончательно запаниковал.

— Федор Иваныч, голубчик! Христом-Богом молю, одумайтеся! Вон волны какие, так и грохочут, куда вы в самую крутоверть-то с этакой досточкой поплыли!

Океан встретил жестко. Ледяная пена ударила в грудь. Тело графа Толстого было сильным. Тренированным. Но оно ни хрена не знало о балансе на воде. Никаких рефлексов. Пустота.

Первая волна просто размазала меня по дну. Доска больно ударила по ребрам. В нос хлынула соленая вода. Я вынырнул, отплевываясь и матерясь. Протащило по песку. Кожу на колене содрало до мяса. Ааа, черт. Жжет дико!

На берегу Архипыч, рухнув на колени, бросился молиться, чтобы я не утоп. Ефимка стоял столбом, открыв рот.

Я снова полез на лайн-ап. Доска была отстругана «не очень», к тому же тяжеловата. Грести было трудно, плечи забились моментально.

Вторая попытка. Третья. Пятая. Вода в легких. Синяк на скуле. Да твою ж мать!

После шестой неудачной попытки я вылез на кремово-белый пляж. Нифига не выходит, Даже на доску не могу встать. Надо что-то менять.

Так. Включаем логику. Несколько месяцев назад в Питере я смог разбудить Федькину мышечную память, нарезавшись Цимлянского. Может, и сейчас поможет?

— Архипыч! Тащи из лодки канарский ром!

Бедного моего слугу аж передернуло.

— Да нешто так можно, ваше сиятельство! — чуть не плача, запричитал он. — Утопнете вы совсем, ба-тю-шка! И так-то на доске этой окаянной все колобродите, а еще и с зельем бесовским, гишпанцами богомерзкими на погибель русского человека сваренным, озорничать дерзаете… Что я графу-батюшке вашему скажу?

— Слышь, Архипыч, — строго прикрикнул я -ты это дело брось! Придумал еще, хоронить меня! Тащи бутылку и не рассусоливай!

Поминутно крестясь и поминая святых угодников, Архипыч подал-таки мне бутылку канарского рома. Выдернув зубами пробку, я запрокинул голову, и в горло полилась густая сладкая жидкость. Канарский ром — штука особая, это почти ликер.

Поначалу вроде бы ничего не происходило. Но потом… Потом, когда сознание отступило перед буйным натиском инстинктов, я вдруг почувствовал, как ко мне возвращаются воспоминания о той, прошлой жизни. Как я катался на Шри-Ланке и на Бали, на Таити и в Тае. И тут как будто что-то переключилось в мозгах… вернее, они отключились. Мышечная память из прошлой жизни заставила это крепкое, сильное, но пока еще чужое тело сгруппироваться. Волна подхватила бальсовую доску. Рывок, и вот я вскочил на ноги!

Скорость. Ветер бьет в лицо. Доска режет воду, кили держат направление. Поймав равновесие, я несусь по волне, а чистейший адреналин — самый сильный в мире наркотик — так и шарашит по венам. Вот оно, то ради чего стоит жить. Секунды абсолютного, звенящего, невообразимого кайфа.

А потом волна сдохла, наткнувшись на мелководье, и я ушел под воду.

Вынырнул. Отфыркался. Уселся на доску прямо за линией прибоя, тяжело дыша. Грудь ходила ходуном. Солнце слепило. Отлично. Прямо отлично! Только бы не сгореть под этим солнцем.

Лениво скользнул взглядом по горизонту. И тут краем глаза заметил движение.

Из-за скалистого мыса выползали паруса. Два корабля. Темные, хищные силуэты. Английская оснастка.

Я прищурился от рези в глазах. Каперы Смита! И они шли не одни: за ними тащился третий корпус со странными, наклоненными назад мачтами. Измочаленный такелаж, пробитые кое-где борта…

Все ясно. Добыча. Кого-то эти ублюдки распотрошили. А мы тут, можно сказать, свидетели!

Явно нежелательные свидетели.