Страница 3 из 41
— И пусть сдохнут в муках те, кто принёс нам горе, милостивый хозяин. Разорви их, как рвёшь дичь в лесах, заволоки их разум дурманом, чтобы плутали они по тропам твоим без надежды выход найти. Я всё отдам тебе, что только захочешь. Если ничего у меня не осталось, отдам жизнь, делай со мной всё, что пожелаешь, только сотри с земли каждого, кто сегодня принёс нам смерть.
И что-то давно забытое щёлкнуло у него в голове.
Над ним стоит, скрывая своим телом, женщина. Чёрные волосы треплет жестокий ледяной ветер, огрубевшие руки сжаты в кулаки. И сквозь туман воспоминаний он слышит её проклятья, направленные на безликих старейшин, уже принявших жестокое решение.
Она звала его своим маленьким волчонком и ласково укачивала на руках, когда он был ребёнком. Она учила его стрелять из лука, направлять стадо.
Но в тот момент обычно ласковый голос заковало в железо. Она кляла их и обещала жестокие муки, утробным голосом рычала на суровых мужчин, окруживших их. А он, склонив голову, смиренно слушал, и сердце наполнялось теплом при мысли о том, что он уйдёт не совсем забытым. Что где-то за тьмой деревьев останется ждать женщина, которая готова была перевернуть небо ради него.
И эта хрупкая, истерзанная горем девица, припавшая к лапам идола, будила в нём воспоминания о уже потерянном. Прекрасная, гордая, подобная огню.
Он бы желал, чтобы этот чистый гнев не гас в ней. Чтобы разгорался снова и снова, чтобы горел на его стороне. Или хотя бы против него, чтобы он мог любоваться им вечность.
Он должен был помочь ей. Должен был зверем явиться и склонить голову, принимая волю своей последней верующей лесного поселения.
Но стоило испуганным глазам встретиться с его, как он уже не мог сохранить ясность мыслей.
Жар гибкого тела под звериной тушей, раскрасневшееся от бега лицо, едва заметные слёзы в уголках глаз цвета лесного болота на рассвете. Даже запах распаренного тела вызывает вожделение. Он заворожён распахнутой на груди тканью, желает прикоснуться, провести лицом, рукой, сжать ладонью её изгибы и подтянуть к себе. На языке практически стоит вкус её кожи.
Но она теряет сознание под ним от ужаса последних часов, не в силах продолжать сопротивление. Остаётся всё такая же прекрасная и желанная, но её внезапная слабость немного отрезвляет Чужда.
Он оборачивается в человека и проводит кончиками пальцев по округлым румяным щекам, касается пухлых желанных губ, обводя их контур. Он желал бы узнать её имя. Желал бы снова увидеть. Поговорить с ней. Но пока ему остаётся поднять её на руки и нести в сторону другого поселения.
Он даже смущён реакцией на человеческую женщину, такой внезапной и сильной. Он должен был стать деревянной безмолвной защитой для жителей этой земли. Он не смел оскорблять их низменным желанием.
Опустил её только за воротами, едва заставив себя отнять руки, сперва быстро поправив на ней одежду, чтобы никто, кроме него, не видел её красоты.
Лесной бог поспешно отстранился и направился в лесную чащу, поминутно оглядываясь на растрёпанный огненно-белый силуэт на чернеющей земле.
Сердце его колотилось, а разум всё больше осознавал, что он ещё вернётся к ней.
2. Цапля
— Проснулась, дорогуша? Ну и славненько, я уж думала, так и помрёшь у меня здесь. Ну и ужасы творятся-то, куда боги наши смотрят…
Ерга не ожидала открыть глаза под ворчание знакомой старухи в тёплом сухом доме. Она вообще не ожидала проснуться после того, как обмерла перед мордой зверя в том лесу.
В старухе она быстро узнала сестру бабушки. Цапля жила в другом поселении после замужества, а потеряв мужа осталась там же, уже не пожелав ни вернуться обратно, ни найти нового супруга. Она хорошо знала травы, немного умела лечить и принимала роды, так что на обжитом месте ей были только рады, а дома у женщины не заканчивались бесконечные гостинцы от просителей.
Осознав окончательно, где находится, Ерга кинулась родственнице на шею, да так и повисла, плача от облегчения. Никогда она так много не плакала, как в последние дни, и никогда более не будет.
— Цапля, — отстранилась, задыхаясь и с надеждой вглядываясь в морщинистое вытянутое, как у той же цапли, лицо, — как же я?.. А остальные? Мама? Кто-нибудь тоже?..
Женщина скорбно помрачнела. Сухие ладони бережно огладили влажное личико, утирая слёзы, слегка царапая прозрачную кожу. Медленно помотала головой, пряча глаза.
— Тебя, золото моё, нашли на краю поселения. Не знаю уж, как ты выбралась оттуда, но даже до дома не дошла, так и упала без сил у самых ворот. Не просыпалась два дня, я уж переживать стала, едва тебя разбудить могла, чтобы похлёбку влить, дак ты сделаешь пару глотков и снова падаешь на постель. За это время наши мужики пошли узнать, что случилось. Не знаю уж точно, что произошло, дорогая, да только никто, кроме тебя, не нашёл защиты. Всё сгорело, тела вдоль ворот висели. Вчера вот снимали, вывозили всех, будем хоронить огнём, землёй уже не справимся.
Ерга почти осела, когда сильные руки старушки подхватили её и помогли опуститься обратно на постель.
Как же так… Никого не осталось…
И за что? Чем именно их поселение выделялось среди других таких же поселений на земле князя? Они исправно приносили дань на погост, не противились воле сильных. Поговаривали, что князю не нравится их вера, но ведь и у других поселений были свои духи-защитники. Мало кто принимал чужих богов, которых приводили с собой войны из дальних мест, захватывая скромные дикие земли.
Даже здесь, в Родничках, приносили дары хозяину леса, хотя у них также был свой хозяин реки. О нём Ерга подробностей не знала, чужакам, даже из соседнего поселения, никто бы не рассказал так открыто о духе-покровителе. Она лишь знала, что он есть, но никогда не видела ни идола, ни слышала сказаний о нём.
Зато с ранних лет слушала истории о их единственном общем хранителе.
О великом колдуне, что пришёл из дальних земель и убил древнего змия, приносившего голод и страдания людям. Колдун любил людей, но был далёк от них. Потому, когда он принёс им шкуру змия, лишь в последний раз обернулся зверем и ушёл в леса, оставив после себя лишь побеждённого врага и воспоминания в устах сказителей.