Хищник, прирученный ею 2

Глава 26

То же самое повторяется и утром, когда он встает пораньше меня. Проснувшись, обнаруживаю его сидящим на кресле и не сводящим с меня глаз.

Он сразу нацепляет маску нормального, но я успеваю уловить его настоящий взгляд. Страх. Вот, что я вижу в его глазах.

- Голодна? Что хочешь есть? - спрашивает он, когда мы спускаемся на кухню.

- А ты сам когда ел в последний раз?

Этот вопрос сбивает его с толку, но он быстро собирается.

- Утром. Когда ты спала.

По глазам вижу, что это ложь.

- Врешь ведь.

Он наконец-то перестает улыбаться. Я не хочу притворяющегося Алекса. Я хочу своего. Но как мне вернуть его?

Он опускает взгляд и вздыхает.

- Я не голоден, Ника, - говорит, поднимая голову.

- Я такой ответ не принимаю. Пошли. Позавтракаем где-нибудь в кафе.

- Нет, - слишком резко. Он и сам это замечает, после чего мягко добавляет: - Давай закажем. Не будем никуда ходить.

Последующие дни проходят так же. Он продолжает носить свою маску, шутит, смеется, а я и поддаюсь. Точнее делаю вид, что поддаюсь.

Все чаще начинаю замечать в нем то, чего раньше не было. Мелочи, которые по отдельности можно списать на усталость, на стресс, на последствия этих двух недель. Но вместе они складываются в картину, которая мне не нравится.

Я не спрашиваю. Боюсь спрашивать. Потому что если спрошу, он снова скажет «я в норме», и эта ложь станет еще одной стеной между нами.

А еще - взгляд. Тот самый, который я ловлю все чаще. Он смотрит на меня так, будто проверяет. Здесь ли я. Дышу ли. Не исчезну ли в следующую секунду. Как будто я - мираж, который может рассыпаться.

Но хуже всего - ночи. Он почти не спит. Я притворяюсь, что уснула, и чувствую, как он лежит рядом неподвижно. Дышит рвано, будто ему воздуха не хватает. А потом осторожно, миллиметр за миллиметром, поворачивает голову в мою сторону. И через несколько минут рука находит мою в темноте. Пальцы переплетаются, сжимаются, и только тогда его дыхание становится ровным.

Однажды ночью я просыпаюсь от его частого, рваного дыхания. Глаза открыты, но не видят меня. Видят что-то другое.

- Алекс, - говорю шепотом, касаясь его плеча.

Он вздрагивает. Рывком садится. Смотрит на меня, и в его глазах снова тот ужас, который я уже видела. Я забываю о своей боли, видя, насколько плохо ему. И с каждым днем все хуже и хуже.

Мы почти не выходим из дома. Совсем. Когда я предлагаю прогуляться по двору, просто по двору, не дальше, он находит причину. То ветер, то мне нельзя переутомляться.

Когда начинаю разговор о родителях и прошу поехать к ним, он говорит, чтобы лучше мы их к нам позвали. Спрашиваю не пойти ли куда-нибудь перекусить, он предлагает заказать на дом что-то оттуда.

Я постепенно начинаю бояться. Не его. И не за себя. А за него. Того, что происходит с ним внутри. Потому что с каждым днем он начинает разваливаться, даже если и показывает мне обратное.

Если даже после случившегося со мной он такой, боюсь представить, что бы с ним было, узнай он о ребенке.

Я замечаю, как он морщится. Не от физической боли, от чего-то другого. Что-то проносится у него перед глазами, какая-то мысль, воспоминание, и его лицо искажается на долю секунды. Потом снова маска. Улыбка. Дерзкая шутка.

Но маска все тоньше. И держится все хуже.

Однажды я проснулась среди ночи и не нашла его в кровати. Поднялась, спустилась вниз. Он сидел на кухне, в темноте. Не включал свет. Сидел за столом, положив голову на руки.

Я стояла в дверях и смотрела на него. На его спину, которая вздрагивала. На его руки, сжатые в кулаки на столе.

Не подошла. Не окликнула. Потому что в этот момент он был не со мной. Он был где-то, куда я не могла добраться. В том месте, где Ника лежит в крови перед домом.

Я стояла и плакала. Тихо, беззвучно, прижав руку к рту, чтобы он не услышал. Потому что если он услышит, снова наденет маску. Снова улыбнется. Снова скажет «я в норме». А я этого уже не могла слышать.

Я ждала каждый день, когда он будет готов выговориться.

Но чем больше времени проходило, тем сильнее я боялась, что этот день не наступит. Что он будет тонуть все глубже, а я так и не смогу до него дотянуться. Что маска прирастет к нему, и я больше никогда не увижу своего Алекса.

Того, который был живым.

Потому что тот, который сейчас рядом - живой только наполовину. Вторая половина осталась там. На белых плитках. В луже крови.

Сегодня, когда он еле уснул, его кошмар опять вернулся. На этот раз хуже. Он просыпается с криком, весь в поту, по щекам текут слезы.

- Алекс! Алекс! Я здесь! Рядом! С тобой! Тише. Я с тобой. Слышишь? Я здесь.

Его дыхание выравнивается, но на этот раз он не надевает маску. Просто позволяет себе быть настоящим, сломленным. Он ложится обратно, притягивая меня к себе.

Через пару минут раздается его хриплый голос:

- Куда мне тебя увезти? Где спрятать, чтобы не бояться за твою жизнь каждую чертову секунду? Я не смогу, Ника. Не смогу без тебя и дня прожить. Я просто свихнусь. Прости, что держу тебя рядом с собой постоянно и все запрещаю. Знаю, что это неправильно. Но по другому я не могу. Не получается. Мне нужно касаться тебя, вдыхать твой запах, чувствовать тебя, чтобы знать, что ты живая. Настоящая. А не мое воображение. Нужно видеть, чтобы убедиться, что я не сошел с ума после того дня.

Горло сжимается так, что невозможно сглотнуть. Глаза горят, и я уже не пытаюсь сдерживаться. Слезы текут сами, тихо, без всхлипов, потому что если я издам хоть один звук, все развалится окончательно. И я не знаю, соберу ли потом нас обоих.

Мне страшно. Не так, как было страшно тогда, когда я лежала на тех плитках и не понимала, жива ли еще. Это другой страх - тупой, тянущий, изнутри. Страх за человека, который всегда был несокрушимым. Человек, который вернул меня к жизни, когда я сама рассыпалась на части. А теперь он рассыпается, и я не знаю, как его собрать.

Я хотела бы сказать ему столько всего. Что я никуда не денусь. Что я здесь, настоящая, живая, а не мираж. Что мне тоже страшно, и я тоже просыпаюсь в поту с застрявшим в горле криком. Что я тоже вижу эти плитки, когда закрываю глаза. Что я потеряла ребенка и до сих пор не знаю, как сказать ему об этом. Что мне нужно, чтобы он был сильным - не для меня, а для себя. Потому что я не выдержу, если он сломается. Не сейчас. Не когда я сама еле держусь.

Но я молчу. Потому что он не выдержит всего этого. Я вижу, как он держится - на нитке, на одной единственной нитке. И я не хочу быть той, кто ее перережет.

Поэтому я просто лежу. Прижавшись к нему. Слышу его сердцебиение под своей щекой - быстрое, неровное, живое.

Я поднимаю голову.

Он спит. Дыхание тихое, ровное. На щеках следы слез, еще влажные, блестящие в тусклом свете, который пробивается сквозь шторы. Лицо разгладилось - не до конца, та складка между бровями осталась, но не такая глубокая, как днем.

Я поднимаю руку и осторожно, кончиками пальцев вытираю слезы с его щек. Одну сторону, потом другую. Кожа снова горячая.

Слезы катятся по моим щекам, но вместо своих я продолжаю вытирать его.