Хрупкость

– Тебе лучше найти другого участника, – замечаю я, приземлившись на пол. – Мой отец терпеть не может болтливых слуг, и он придет совсем скоро.

Служитель переводит взгляд на дверь, окруженную моими стражниками, а затем смотрит на меня. Я чувствую, что с его губ готов сорваться бесцеремонный ответ.

– Твой отец…

Я швыряю кинжал к его руке, которой он по-прежнему обнимает мешок. Лезвие попадает точно в цель, поранив кожу между указательным и средним пальцами. Он с воплем отпрыгивает и спешит к двери, оставляя на полу капли крови. Стражники расступаются, давая ему пройти, и в этот момент в зал проскальзывает моя сестра Тарелла. Она видит, как служитель выбегает в коридор. Стражники без слов пропускают ее, медленно закрывают дверь и переглядываются, как будто не хотят оставлять нас наедине. Я их понимаю.

Тарелла наклоняет голову, и темные прямые волосы открывают идеальное лицо цвета эбенового дерева. На ней черный наряд, символизирующий ее статус в королевстве Зарр, но темная кожа и темно-карие глаза ясно указывают на то, что она родом из Зо. Я всегда ей завидовала. Я похожа на отца с моими белыми как снег волосами и светло-коричневой кожей.

– Неужели великой наследнице не понравился служитель? – интересуется Тарелла. – Или он решил уйти сам, как только понял, что великая наследница всего лишь неуравновешенная истеричка в модном наряде?

Я вытаскиваю кинжал из мешка и с силой втыкаю его в ножны на бедре, чтобы избавиться от искушения метнуть нож в Тареллу. Я пытаюсь с ней ладить, но сегодня это вряд ли получится, потому что в душе у меня по-прежнему бушует гнев.

– Что тебе надо, Тарелла?

Она щурит свои темные глаза.

– Пришла пожелать тебе удачи в поединке пятого уровня.

Она неспешно подходит к столу с расставленными на нем мясными блюдами, с коварной улыбкой кладет в рот маленькую колбаску и начинает громко жевать. Тарелла знает, что от одной мысли о мясе мне становится дурно.

– Неужели? – Это не вопрос, а наименее враждебный ответ. Я прекрасно знаю, что она пришла вовсе не за этим.

– Ладно, – соглашается Тарелла, откусывая очередной кусок. – На самом деле я пришла не для того, чтобы пожелать тебе удачи, а чтобы попрощаться, пока тебя не убили на шестом уровне.

– Интересно. Судя по тому, как жадно ты набросилась на мясо, мне кажется, ты явилась сюда на поиски того, что еще не успела положить в рот. – Тарелла часто хвастается, что ей позволено встречаться с кем она захочет, и я в ответ позволяю себе оскорбительные замечания о ее многочисленных партнерах.

Тарелла зло смотрит на меня и облизывает жирные пальцы.

– Я хотя бы знаю, каково это. – Она кивает на стол с нетронутыми мясными блюдами: – Я имею в виду фуршетный стол. Довольно изысканно… и есть из чего выбрать. – Она мило улыбается, вытирая пальцы о полотняную салфетку. – Тебе следует попробовать перед смертью.

Меня снова переполняет гнев, я стискиваю зубы, и мои окровавленные кулаки дрожат.

Тарелла грациозной походкой направляется к двери, которую предупредительно распахивают перед ней стражники, и машет мне рукой:

– Прощай, Низзара.

Позже, после ухода Тареллы, когда я стараюсь выбросить из головы воспоминания о ней, в комнату вплывает невидимый, но вполне осязаемый дух Лихи. Она устраивается в моем заклинательном щите, который вибрирует вокруг меня, как невидимая энергетическая мантия. Я швыряю кинжал, и он вонзается прямо в центр подвесного мешка.

– Готова разогреться перед поединком? – спрашивает Лиха. Ее голос похож на звон колокольчиков у меня в голове.

– Отец все равно заставит нас это сделать, – мысленно отвечаю я и выдергиваю кинжал из мешка.

Лиха возмущенно фыркает, но не испытывает удивления. Она знает, что я никогда не хотела быть заклинательницей, в отличие от многих других обитателей королевства.

Магия духов затягивает, опьяняет и грозит одержимостью, но жители всех трех королевств видят в ней лишь символ престижа и власти. Не задавая лишних вопросов, они сливают воедино кольцо-сосуд и духа.

Я закрываю глаза и крепко стискиваю рукоятку кинжала. Нежное, воздушное присутствие Лихи ощущается в моем сжатом кулаке как теплое дуновение, чуть более осязаемое, чем воздух. Это ее тактичный способ успокоить меня, но с каждым днем он помогает мне все меньше и меньше.

И хотя я никогда не хотела быть связанной с духом, за долгие годы я успела привыкнуть к Лихе, к ее доброму сердцу, скрывающемуся за вспыльчивым нравом, и начала ценить нашу дружбу. Пусть даже в прошлой жизни она была заносчивой принцессой из Хешены, которую интересовала исключительно власть.

Часто она – это все, что у меня есть.

Я снова целюсь кинжалом в мешок, и в этот момент судья в форме с цветами трех королевств – черного, красного и белого – стучит в дверь и заглядывает в зал, демонстрируя три пальца и сжатый кулак.

– Тридцать минут до начала, – произносит он и с поклоном исчезает.

Через несколько минут появляется отец, на этот раз без своего военачальника пехоты Соррена. Он смотрит на искромсанный окровавленный мешок, а потом переводит взгляд на мое рваное платье, в котором я была на казни.

– Трактирщик солгал. – Отец подходит к мешку и с довольным видом проводит пальцем по разорванной коже. – Он не просто приютил мятежников, а планировал напасть на нас. На тебя. Он устраивал встречи, на которых они все это обсуждали.

Конечно, отец знает, почему я так злюсь.

Я швыряю кинжал, всадив клинок в истерзанную сердцевину мешка, и снова выдергиваю его.

Отец улыбается, и на этот раз улыбка затрагивает его глаза.

– Вельможам, которым принадлежит это здание, не нравится, что ты делаешь дырки в их мешках.

Я презрительно фыркаю и оставляю на коже длинный надрез. Все эти вельможи – жадные ничтожества.

Отец жестом приказывает стражникам уйти, и как только они исчезают за дверью, его взгляд упирается в меня. Его глаза совершенно ясные. Я пытаюсь проглотить комок в горле. Отец редко бывает трезвым, но я прекрасно понимаю, что не стоит верить его прежней, почти исчезнувшей личности. Иногда мне кажется, что, кроме меня, никто не способен одновременно испытывать безграничную любовь и жгучую ненависть к одному и тому же человеку.

Отец протягивает руку к моему лицу, но я отстраняюсь, и ему хватает наглости изобразить обиду. Он опускает руку и хрипло произносит: