Страница 41 из 69
Его не пытались остановить, но вздохнули одновременно, будто по команде. Двери в спальню Ильяс нарочно закрыл неплотно. Вроде занялся самокопанием, но не отрезал себя от общества. Слышал, как папа ушёл с чемоданом к соседке, а бабушки ещё немного поохали и перепрыгнули на обсуждение турецкого сериала. Там как раз кто-то кого-то спас.
Спать Ильяс не хотел, но, судя по всему, заснул, правда, ненадолго. Когда открыл глаза, за окном висели мутные январские сумерки, чуть подсвеченные тонким налётом снега. Дверь скрипнула, в комнату вошла бабушка Варя. Села на край кровати и ласково погладила его по голове, словно ребёнка.
Ильяс перевернулся на спину, убрал наушники. Не переставая перебирать его отросшие на макушке волосы, Варя Андреевна спросила:
— Ты её сильно любишь?
— Люблю, — не раздумывая, откликнулся Ильяс. — Ба, только не надо мне сейчас говорить, какой я замечательный, она не знает своего счастья и потом сто раз пожалеет.
— Я не собиралась этого говорить. Но ты и правда замечательный.
Ильяс слабо улыбнулся.
— Ну конечно. Только не для неё.
Варя Андреевна задумчиво рассматривала морозный узор на стекле и говорила, словно сама с собой:
— Если любишь, не сдавайся, добивайся её. Иначе потом будешь себя корить, что отступил и упустил.
Ильяс приподнялся на локтях, присмотрелся к бабушке внимательнее.
— Ты ведь сейчас про Олега, да?
Она печально улыбнулась:
— Наверное, мне стоило сказать ему о Дане, не строить из себя гордячку, не ждать, что всё будет как в сериале, что он увидит взрослого сына и поймёт: этот мальчик похож на него, и он потерял не только сына, но и меня. Нужно было найти его и сказать, когда Данил только родился. Может, у нас получилась бы нормальная семья.
Ильяс видел, что у бабушки не отболело, и вся её злость на деда и раздражительность — это перебродившая любовь. Да только ничего бы у них не получилось. Ни тогда, ни сейчас. Как бы Ильяс ни любил бабушку, он видел, какими глазами Олег смотрит на Карину, как говорит о ней. Там любовь. Так же сама Варя Андреевна смотрела на Олега. Вот такой неразрешимый треугольник. Он понимал, что говорить это нельзя, поэтому просто обнял бабушку.
— А Олег был спасателем?
— В каком смысле?
— Ну, рыцарем. Ты же сама говорила, что это беспроигрышный вариант.
Варя Андреевна улыбнулась.
— Был. Мы на свадьбе Лыковых познакомились. Там много было пьяных и дурных. Ко мне начал приставать один хам, Олег не раздумывая вступился, треснул так, что у того отпало всякое желание распускать руки. Как было не влюбиться? Высокий, видный, с осанкой принца, ещё и спаситель.
— Похоже, реально действенный способ. Возьму на заметку, — попытался пошутить Ильяс.
Варя Андреевна поцеловала его в макушку и отстранилась.
— Действуй. Если любовь настоящая, то у тебя обязательно всё получится. — Она отошла от дивана, у дверей приостановилась. — Закрыть?
— Нет, пусть будет так.
Ильяс проводил бабушку взглядом и снова лёг на кровать. Не складывается пазл: добро не всегда побеждает зло, а любовь, даже самая настоящая, бывает безответной. Яркий пример — его собственная семья. Дед любит бывшую жену, Варя Андреевна до сих пор любит Олега, папа вообще никого не любит, он со всеми одинаково мил. Жену свою никогда не любил, но женился. Не родственники, а прыгуны по граблям, при том от него требуют рассудительности и благоразумия.
Утро окрасило печаль Ильяса в светлые оттенки, теперь в ней проглядывали розовые полоски надежды. Первым делом он ответил на сообщения Тони. Она не стала расспрашивать, почему он так долго не выходил на связь. При показной чёрствости ей была присуща интуитивная тактичность. Ильяс поковырялся в галерее, раскопал заготовленный мем. На картинке восседали три девушки из прошлого столетия, сверху в виде диалога был текст: «Сегодня день психического здоровья! Не наш праздник, да и поздравлять особо некого».
Тоня ответила сразу же.
«И не твой! Что там у вас в Васильевке? Тухло совсем?»
Ильяс усмехнулся:
«Пирожками кормят и домашней сметаной».
«Не особо усердствуй. Закруглишься. Была у меня картинка на эту тему. Вечером пришлю».
Ильяс планировал снова сидеть на подоконнике, ковырять морозные завихрения и слушать музыку, но Свиридов неожиданно позвал его гулять. Снега выпало мало, но неглубокую заводь Озерейки хорошенько приморозило. Решили сунуться на лёд и погонять самодельными клюшками шайбу.
Свиридов не просил прощения за хамство, не припоминал недавнюю драку, общался так, будто они не ссорились и не дрались. Пару раз в его словах мелькнула завуалированная похвала Данилу, Ильяс принял это за извинения. Ему тоже сложно было просить прощения, и он не требовал этого от других.
Часа два Ильяс делал вид, что ему интересно. После хоккея они бросали камни в полынью и вспенивали палкой студёную воду. Решив, что свежего воздуха с него хватит, Ильяс попрощался с местными ребятами и побрёл домой.
Он пошёл нарочно через улицу, на которой когда-то жила бабушка Дина. Последний раз он видел её семь лет назад, на похоронах. Вообще, Данил не хотел брать его в Казань. Уговорила бабушка Ира, потому что положено попрощаться и простить.
Маму он не помнил, почти до четырёх лет так называл бабушку Варю, хотя знал, что мама у него есть. Точнее, была. Когда Ильясу исполнилось десять лет, она умерла от пневмонии. Подробностей Ильяс не знал, он вообще не знал, что от пневмонии, которую считал затяжной простудой, умирают. Тем более в палате под наблюдением врачей.
Папа отговаривал ехать: бессмысленно, далеко, дорого, но Ильяс настоял. Он хотел увидеть не маму, а всех брошенных ею детей. Сводных сестёр и братьев, выросших в других семьях. Но оказалось, кроме него, детей у Алтын не случилось. Он был единственным её ребёнком. Единственным и нелюбимым.
На кладбище Ильяс не поехал. К женщине, лежащей в алом гробу, совершенно ничего не чувствовал. Хотя нет, чувствовал — злость. Бабушка Дина всё причитала, плакала и целовала его в макушку. Жалела его и всё повторяла: «Поплачь, поплачь, не стесняйся». А он не хотел плакать, прятал взгляд и тёр глаза, изображая подступившие слёзы. Было неловко за собственную чёрствость.