Страница 40 из 69
Глава 8. Ежедневность
Несколько дней назад Витька доказывал Ильясу, что пресловутых морозных узоров на окнах не бывает. Это всё выдумки из старых мультиков и фильмов. Спецэффекты типа звёзд из глаз и идеально круглого румянца на щеках. Но морозные завихрения, не подозревая, что их не существует, плотно покрыли стекло в папиной спальне и в коридоре. На остальные окна поставили современные пластиковые стеклопакеты, и узор исчез вместе с рассохшимися рамами и сквозняками.
Ильяс сидел на подоконнике и ковырял ногтем морозный налёт, ледяная стружка осыпалась на его руку и тут же таяла. В наушниках играла душераздирающая подборка песен, алгоритмы оценили то, что он слушал последние дни, и выдали плейлист, от которого хотелось выть и лезть на стенку. Одна песня печальнее другой. Всё плохо, плохо, плохо.
Риша целовалась с чёртовым Евгением. Как уместить в голове эту мысль? Как стереть из памяти? Но поцелуем дело не ограничилось — Евгений пошёл её провожать. Ильяс смотрел им вслед, не в силах пошевелиться и отвести взгляд. По пути домой выбросил в урну приготовленный для Риши подарок — серебряную подвеску на браслет в виде бабочки. А ведь он потратил на неё приличную часть денег, подаренных на день рождения. Зря так тщательно выбирал.
Ильяс расслабился, потерял бдительность, перестал считать Евгения соперником, понадеялся, что поцелуи с Ирой вывели его из борьбы за сердце Риши. Расслабился и получил мордой об стол. Как теперь дальше жить? Что планировать, зачем учиться?
Телефон завибрировал, Ильяс бросил короткий взгляд на экран: писала Тоня. Он перевернул телефон и, немного подумав, засунул под подушку. Снова вернулся к разглядыванию унылой панорамы за окном. Это был уже второй мем, на который он не ответил.
За стеной шумели и разговаривали. В узкую полоску под дверью сочился свет из кухни и аромат жареных пирожков. Ильяс планировал истязать себя хотя бы до вечера, но аппетитный запах так и манил покончить с затворничеством раньше или умереть от чего-нибудь другого, а не от голода.
В Васильевку они приехали второго января. Лишних комнат в домике не было, поэтому спали вдвоём с папой на диване. Раньше тут была двуспальная кровать, но матрас прогрызли мыши. Кровать поменяли на диван, большую часть времени он стоял сложенный и даже в таком виде занимал половину комнаты.
Дверь приоткрылась. Сначала появилась тарелка с горкой пирожков, потом бабушкина голова:
— Илюша, солнышко, я горячих пирожков напекла. Твоих любимых, с яблочным повидлом. Пойдём чай пить.
— Иду, бабуль, иду. Пять минут.
Вообще бабушка Ира приходилась ему прабабушкой, а бабушку Варю он одно время называл мамой, теперь — Варей Андреевной.
Когда дверь закрылась, Ильяс сполз с подоконника, пригладил волосы перед зеркалом в дверце шкафа и побрёл на кухню.
Папа разливал чай, Варя Андреевна нарезала колбасу. Увидев Ильяса, всплеснула руками:
— Ну, наконец-то! Проголодался, небось, как волк.
Ильяс сел рядом с папой, заметил стоящий наготове выездной чемодан красоты. Хмыкнул: ничего не меняется. «Парикмахер» уже не профессия, а образ жизни. Васильевские барышни рады стараться, тут же папе организовывают тур по домам, платят в основном домашней закаткой и вязаными носками.
Разговор продолжился, но время от времени на Ильяса поглядывали, как на тяжелобольного. Он не рассказывал бабушкам подробности своей безутешной любви. И точно знал, что папа не стал бы откровенничать о нём без разрешения. Они как-то сами поняли, что мука у него сердечная и в плохом аппетите виновата девушка. Пирожки были вкусными, но боль не притупили. Ильяс молча ел и слушал разговор, при этом совершенно не вникая. Рассеянно отмечал, что папа расспрашивает про одноклассницу, с которой не встречался со времён школы.
— Сашка была тут?
— Я не видела, Марина рассказывала, что она заходила в магазин.
— Зачем приезжала? Вернулась в Васильевку?
Бабушка Ира подсунула Ильясу ещё один пирожок.
— Тут у ней никого не осталось. Приезжала участок показывать покупателю. Продаёт дом, точнее, то, что от него осталось.
— Какая она? Сильно изменилась?
Варя Андреевна задумчиво вздохнула:
— Марина сказала «другая» и всё. Может, блондинкой стала или пополнела.
Ильяс присмотрелся к папе: тот выглядел взволнованным, его щёки порозовели, взгляд метался от окна к тарелке с пирожками. Похоже, некая Саша когда-то много для него значила.
— Может, тебе картошечки положить? Или борща? Вчерашний настоявшийся, сметану у соседки взяла домашнюю, — бабушка Ира не оставляла надежды накормить Ильяса.
— Нет, пирожков хватит.
— Ох, только поправился, такой жених стал. Не вовремя ты объявил голодовку.
— Не начинал я никакую голодовку. Просто нет аппетита. И жених из меня так себе, третий сорт не брак.
Бабушки одновременно заохали:
— Ты что такое говоришь?
— Ещё какой жених!
Ильяс решительно отодвинул подсунутый втихаря пирожок, развернулся к Данилу.
— Дурацкая была идея заставить ревновать. — Он не планировал обвинять папу, само как-то получилось с явным наездом.
Варя Андреевна осуждающе покачала головой.
— Ревновать? Ты заставил девушку ревновать?
— Папа сказал, что из френдзоны иначе не выбраться.
Данил виновато опустил взгляд.
— Ну, это классика.
— Это, может, у вас, мальчиков, ревность — топливо любви, а у нас, девочек, всё сложнее. — Бабушка Ира вздохнула. — Если мы видим любимого с другой, мы не ревнуем, нам просто обидно и больно. Очень больно. Не самый хороший фундамент для отношений.
— А как нужно? Что делать? — отчаянно воскликнул Ильяс. Не хотел выглядеть слабаком и нюней, но в нём говорило отчаяние. Ведь ему было именно больно, когда он увидел Ришу, о ревности он вообще не думал.
Варя Андреевна разгладила скатерть, задумалась на несколько секунд:
— Нужно её спасти. Защитить в тёмном переулке, накостылять хаму. На такое сразу срабатывает глубинное женское. Плюс благодарность.
— Да уж. И от кого я её буду спасать? Это раньше пираты топили корабли, и бандиты грабили в парках, было где развернуться благородному рыцарю. Сейчас это что-то из фантастики.
Ильяс отодвинул недопитый чай и встал, аппетит снова пропал, хотелось вернуться в одиночество с морозным окном и продолжить слушать печальные песни.
— Спасибо. Я в спальню.