Страница 17 из 69
Данил надел на Эльзу свои наушники, завязал фартук крутнул кресло. Рабочий день он начинал в хорошем настроении и предвкушении визита в старый Адмиральский дом. У Оксанки кипела работа с косами. С утра она заплетала компанию из трёх девчонок, ровесниц Ильяса. Данил стриг клиента и поглядывал на косичное волшебство. Выглядело это чудно и красиво. Оксанка недавно освоила брейды — узорчатые тонкие косички, вырисовывающие на голове натуральные узоры. Одной девушке она заплела бабочку, другой — спираль с вплетением розового канекалона, а третью прическу Данил не успел увидеть, ушёл на перерыв.
Сначала он заглянул в кондитерскую, выпил кофе и слопал пирожок, не стал тратить время на полноценный обед. Допил капучино на ходу, точнее, на бегу. Накинув капюшон, надел поверх него наушники. Когда он уезжал в Москву, в Новороссийске светило бабьелетовское солнце, а сегодня стояла серая влажная морось, день от рассвета и до вечера напоминал сумерки, свет в квартирах не выключался. Его не хватало для выработки витамина «Д». В такую погоду море выглядело сизым и неприветливо ворчало, гуляющих на набережной заметно убавилось.
Весёлый мотив в наушниках ещё сильнее подчёркивал унылую серость погоды. Данил усмехнулся. Наверняка песня о любви, судя по бодрому речитативу, о взаимной и нежной любви. «Mon amour» там точно промелькнуло несколько раз. Хотя, может, там вообще про пельмени. Кстати, давно у них на ужин не было пельменей.
По дорожке к Адмиральскому дому Данил шёл чуть ли не вприпрыжку. Волнение подстёгивало и щекотало пятки. Он боялся даже подумать, что в этот раз не получится увидеть прошлое, и он зря пропустил полноценный обед. От мороси и сырости стены дома потемнели, в воздухе стоял запах плесени и мокрой штукатурки, где-то в глубине раздавался равномерный перестук капель.
Данил остановился на середине комнаты, замер в растерянности. В прошлый раз он не делал ничего особенного. Просто ходил, вспоминал, но в какой-то момент дышать стало сложно, будто он наглотался встречного ветра. Однако сегодня не было пыли, воздух пропитался влажной взвесью и скорее бодрил. Данил смежил веки, разочарованно вздохнул… А выдохнуть не смог. В груди кольнула паника, смешанная с надеждой. Прежде чем поменялись запахи, он почувствовал тепло на щеках и вкус малинового варенья во рту.
Глаза он открыл совсем в другом месте. Снова дома, в Васильевке. В своей собственной спальне. В окно вваливался лучистый сытый полдень. Морозный язык оставил на стёклах шершавые узоры, короткие шторки слегка трепетали над батареей, пахло влажной шерстью и малиной. Он сидел на кровати с чашкой. Правда, от чая осталась тёмно-бордовая каша.
Каждый год мама заготавливала малиновое варенье на зиму в промышленных масштабах. Стоило кому-то начать шмыгать носом или промокнуть, Варя Андреевна заливала варенье кипятком и отпаивала
этим зельем всю семью с ноября и по март. Насколько Данил обожал свежую малину, настолько же не любил малиновый чай с ошмётками переваренных и безвкусных ягод.
Он оглядел спальню, пытаясь понять, в какой день, в какой возраст попал, и наткнулся взглядом на Сашку. Она сидела на полу перед ребристым радиатором. Худая, нескладная и лохматая. Опёрлась на руки и, вытянув ноги, положила стопы на батарею. Подержав несколько секунд отдёрнула.
— Блин, распухли. С такими топтунами ботинки как раз будут в пору.
Она постучала пятками по полу и снова вернула стопы на батарею. Рядом с ней тоже стояла кружка с малиновым чаем. На стуле висели Сашкины шерстяные штаны, на ней остались трикотажные колготки, совершенно мокрые до самых колен. Такие колготки он сам носил в детском саду и даже в начальной школе, раньше не задумывался, что бывают размеры почти на взрослых.
Данил нахмурился, бросил взгляд на стопку тетрадей на столе. Судя по надписи на самой верхней, Лазарев Данил учился в восьмом «А». Тут же в голове завертелись воспоминания: зимние каникулы, долгожданный снег, да такой обильный, что сугроб за сараем намело вровень с крышей. Они с Сашкой с утра катали снеговика, потом прорывали в сугробе ходы. Естественно, промокли насквозь, но в дом зашли, когда пальцы на ногах обмёрзли, а куртки превратились в ледяные доспехи. Мама их отругала, напоила чаем и развесила на батареях мокрые вещи. Не выпустила Сашку из дома, пока не высохли её штаны, и не опустела банка с вареньем.
Сашку всегда легко и надолго отпускали к нему в гости, практически не контролировали и не ограничивали её свободу. Правда, раньше он не задумывался о том, что в этой свободе мало радости. С двенадцати лет она начала подрабатывать на полях, пропалывала и собирала помидоры, вязала пучки зелени и даже сортировала картошку.
Летом после восьмого класса Данил впервые составил ей компанию. Пока он зарабатывал на свои легкомысленные хотелки, она копила деньги на школьную одежду и канцтовары. Это всё Данил осознал позже. Тогда же просто угощал её сладостями и приглашал домой на чай с пирожками.
Несмотря на вечную нехватку денег, в тот Новый год Сашка подарила ему робокопа, на вид совсем как настоящего, из крашеного под металл пластика. У него вращались руки и ноги, а с головы снимался шлем. Лицо игрушки напоминало актёра, сыгравшего роль полицейского. У Данила тогда был робокопский период, и она это, естественно, знала.
Он подарил ей любимые конфеты монпансье и шарф. Причём шарф связал сам. Начал на уроках труда, потом так понравилось, что продолжил дома втайне от подруги. Получилась серая кишка с белыми кривыми полосками по краям. Он пару раз терял петли и раздваивал нитку, чтобы вернуть рисунок косички на место. Она оценила подарок и носила каждую зиму, пока они учились в школе.
Видимо, почувствовав его пристальный взгляд, Сашка повернулась.
— Что ты загадал?
Данил не сразу ответил: припоминал тот разговор. Они обсуждали новогодние желания под бой курантов. Его мама и бабушка жгли обрывки бумаги и выпивали пепел в шампанском, он же просто зажмуривался и проговаривал про себя три заветных желания. С детства научился, что их всегда три и только три, а значит, нельзя разбазаривать волшебство на всякие глупости.
— Разве можно говорить?
— Почему нет?