Страница 75 из 92
— Я не скрывал. Просто… подумал, что если упомяну об этом, ты тут же включишь психолога. Начнёшь разбирать мои мотивы, искать подтекст, смотреть на меня этим своим внимательным взглядом, от которого ничего не утаишь.
Эля негромко, искренне рассмеялась:
— Ну, может, чуть-чуть включила бы, — призналась она, лукаво приподняв бровь. — Но только потому, что переживаю за тебя. И за неё тоже. Она ведь такая хрупкая, будто сделана из лунного света и страхов. А ты… ты умеешь делать так, что страхи становятся тише.
Алор чуть пожал плечами, стараясь выглядеть небрежно, но в его глазах мелькнуло что-то тёплое и немного уязвимое.
— Да ничего особенного. Просто гулял. Слушал, как она рассказывает про свою планету. Ей важно было просто выговориться, а мне… мне было спокойно её слушать.
— Вот это и есть особенное, — тихо сказала Эля, снова беря его под руку. — Уметь просто слушать, не пытаясь всё исправить. Пойдём домой? Чай уже, наверное, совсем остыл. Зато Рокко наверняка придумал какой-нибудь новый «успокаивающий» рецепт. Или собрал ещё одну версию дроида‑няньки.
Алор улыбнулся, и в этой улыбке было что-то почти мальчишеское, будто он на секунду сбросил с себя всю серьёзность мира.
— Тогда пойдём. А завтра… завтра я зайду к Мираэлле. И мы снова прогуляемся у воды. Пусть она знает, что может на это рассчитывать.
— Ой! Кажется, малыш шевельнулся! — радостно воскликнула Эля, и глаза её вспыхнули тем особенным светом, который бывает, когда счастье становится почти осязаемым.
Алор улыбнулся и осторожно положил свою ладонь на её живот, будто хотел почувствовать этот крошечный, но такой огромный мир внутри. На секунду всё вокруг замерло: шум волн, шёпот ветра, даже время будто сбилось с привычного ритма, чтобы дать им эту минуту, а потом он притянул Элю к себе и легко поцеловал в висок, так бережно, будто боялся спугнуть это мгновение.
— Рад, что всё у тебя замечательно, — тихо произнёс он, словно эти слова были не просто фразой, а точкой, которая наконец-то завершала длинную, изматывающую линию сомнений.
Эля крепко обняла его за шею и поцеловала в щёку, и счастливо рассмеялась. И ей было невдомёк, что в густой тени, там, где набережная сливалась с темнотой, кто-то стоял и внимательно, почти не дыша, наблюдал за ними.
*
Он не пропустил ни единой детали: ни того, как Алор притянул Элю к себе, ни её слегка выпуклого живота, ни этой светлой, искренней улыбки, ни смеха, который звенел, как колокольчик. Он впитывал каждую мелочь, и с каждым мгновением внутри него что-то сжималось всё крепче.
«Она с ним счастлива», — пронеслось в его голове, и от этой мысли стало вдруг невыносимо тесно в груди.
«У неё семья»
Эти слова ударили не грубо, не резко — они легли тяжёлым, холодным камнем прямо на сердце, вытесняя воздух, заставляя дышать короткими, рваными вдохами. Он столько раз представлял, как всё могло бы быть иначе, сколько раз в мыслях перекраивал реальность так, чтобы она смотрела на него вот с таким же светом в глазах… Но сейчас эта реальность была другой. И её нельзя было переписать.
Скорпион ещё мгновение стоял неподвижно, позволяя правде осесть, а потом медленно развернулся и ушёл — бесшумно, растворяясь в темноте, словно был не живым существом, а самой тенью.
Глава 33
«Эля беременна».
В груди Скорпиона что‑то тихо оборвалось — не с грохотом, не с треском, а так, как ломается тонкая корка льда под тяжёлым сапогом: беззвучно, но окончательно. Сердце колотилось где‑то у самого горла, а внутри поднималась волна такой густой, обжигающей боли, что она казалась почти осязаемой, будто кто‑то сжал его рёбра ледяными пальцами и не отпускал.
Он закрыл глаза, и перед внутренним взором снова вспыхнула та сцена на набережной: Эля смеялась настоящим, живым смехом, от которого когда‑то у него самого внутри что‑то тихо теплело. И Алор обнимал её легко, будто имел на это полное право.
Ревность ударила первой — острой, безжалостной, словно ледяной осколок, вонзившийся под кожу. В голове билась одна дикая, неконтролируемая мысль: как Алор посмел прикоснуться к тому, что он в глубине души считал своим. От этой мысли разум словно мутился, и на секунду ему захотелось схватить хвостатого и отшвырнуть прочь, просто чтобы стереть эту картину из реальности.
Ярость пришла следом — тяжёлая, раскалённая, будто в вены залили расплавленный металл. Она заставляла пальцы сжиматься в кулаки, а мышцы напрягаться до предела. Он столько раз смотрел смерти в лицо, столько раз шёл туда, где выжить почти невозможно, и всё ради того, чтобы однажды вернуться и знать: есть место, где его ждут. Где её глаза будут светиться не от чужого смеха, а от того, что он рядом.
Скорпион остановился, вжался спиной в холодную стену здания, словно искал у камня опору. Холод камня был хорошим учителем: он умел держать в узде любую бурю. Мысли неслись, сталкивались, царапали друг друга. Он отчаянно пытался найти хоть один момент, хоть намёк, который оправдал бы его право злиться, право считать, что она его предала. Но в глубине души понимал: он ничего ей не обещал. Это он сам достроил их историю.
И Эля выбрала не его. Она строила свою жизнь, свою семью, и в этом новом мире для него не было места.
«Я не имею права злиться, — повторял он про себя, как клятву, как заклинание, чтобы не сорваться. — Она имеет право смеяться. Она имеет право быть счастливой. Даже если не со мной».
Но внутри всё равно что‑то рвалось, царапало, требовало выхода. Ему хотелось кричать, хотелось разбить хоть что-то на мелкие осколки.
И снова перед его глазами мелькнула картина: Эля смеётся, Алор наклоняется к ней ближе, что‑то говорит, целует, а она кивает доверчиво, открыто. И в тот момент он понял: он не сможет подойти к ним. Не сможет заговорить, не сможет притвориться, что внутри не горит этот ледяной огонь ревности.
И он развернулся и пошёл прочь, так бесшумно, как учили его в клане Ледяного Скорпиона: так, чтобы никто не услышал, так, чтобы даже ветер не догадался, что здесь только что стоял тот, у которого что‑то внутри сломалось.
Только когда тень полностью поглотила его, он позволил себе один короткий, глухой вздох, будто прощание с тем, что могло бы быть.
Через несколько минут он уже был у космобайка. Пальцы слегка дрожали, но он этого не замечал. Просто запрыгнул, вдавил рычаг запуска, и мотор взвыл, разрывая тишину ночи. Байк рванул вперёд, швыряя назад гравий и пыль, а Скорпион сжимал руль так, будто хотел сломать его, хотел выместить на металле всю свою ярость, всю боль.
Он мчался по ночной Эверии, мимо мелькающих огней, мимо чужих окон, за стёклами которых текла чужая, спокойная жизнь. Ветер хлестал по лицу, пытаясь выдуть из головы лишние мысли, но не мог выдуть главного: всего‑то каких-то неполных четыре месяца, а она… уже с Алором. А её слова: «Возвращайся ко мне». Словно давала надежду. А как смотрела на него… словно он, Скорпион, для неё — целый мир.
Он горько усмехнулся и резко остановил байк. Мотор ещё пару секунд ворчал, будто не хотел отпускать хозяина в эту звенящую, ледяную тишину, а потом затих. Скорпион замер, прислушиваясь к себе и не услышал ничего, кроме глухого эха в груди. Потом медленно, будто каждое движение давалось с трудом, вытащил из кармана очень редкий кристаллит с застывшим в нём белым цветком — Астралитэллой.
Кристаллит был не просто вместилищем, а частью самой жизни цветка: прозрачный, но с морозными прожилками, будто внутри него текла не вода, а застывший свет. Он слегка мерцал, даже в темноте, словно помнил тепло далёких звёзд, которые когда‑то отражались в ледяных гранях. А внутри, в самом сердце кристаллита, покоился белоснежный цветок — тонкий, хрупкий, с лепестками, похожими на сложенные крылья мотылька. Казалось, он не рос, а рождался из самого холода: каждый лепесток был словно выточен из инея, но при этом оставался живым, дышащим, едва уловимо пульсирующим.