Страница 37 из 375
29 июня в Москве состоялось обручение великого князя Петра Федоровича с принцессой Ангальт-Цербстской. Поздравляли их в том числе и лейб-компанцы. 15 июля в Москве же состоялось празднование заключенного еще в 1743 году мира со Швецией. На церемонии в Кремле, между Красным крыльцом и Успенским собором, по обеим сторонам в две шеренги стояли лейб-компанцы. В честь этого события им были выданы памятные серебряные медали — стоимостью в 3 рубля сержантам и вице-сержантам, в 2 рубля 50 копеек подпрапорщику и квартирмейстеру, в 2 рубля — капралам и вице-капралам, в 1 рубль 20 копеек — гренадерам и писарю, в 1 рубль — заротным чинам. Всего — 303 медали. При выезде государыни из Кремля с левой стороны кареты ехал верхом поручик М. И. Воронцов, а за каретой — кавалергарды
{191}
.
Еще до этих торжеств произошли важные события в жизни офицеров лейб-компании. 16 марта император Священной Римской империи Карл VII возвел в графское достоинство М. И. Воронцова. Через месяц, 16 апреля, он же возвел в графское достоинство А. Г. Разумовского. То есть оба стали, как тогда говорили, «рейхсграфами». Но для признания титула в России должно было последовать согласие императрицы. Вероятно, ей не понравилось то, что Карл VII сначала сделал графом Воронцова (этот жест был целиком в русле «милостей», которых, в виде орденов, он уже удостоился от прусского и польского королей), а не Разумовского, ее мужа-фаворита. Поэтому 15 июля Елизавета Петровна возвела Разумовского и его брата Кирилла в графы Российской империи и только 24 июля «соизволила», чтобы Воронцов принял титул, дарованный ему императором. 12 мая государыня наградила Разумовского очередными имениями ~ подмосковными селом Перово и деревнями Тетерки и Тимохино. Но не был оставлен милостями и Воронцов. 15 июля Елизавета Петровна сделала его вице-канцлером с ежегодным окладом в 6000 рублей и присвоила ему чин действительного тайного советника. Не забыла императрица и А. И. и П. И. Шуваловых — 25 июля они стали генерал-поручиками, а Петр Иванович еще и стал сенатором и получил во владение три мызы в Лифляндии
{192}
. Ландграф Гессенский был пожалован мызой в Копорском уезде, а его падчерица, княжна Е. Д. Кантемир, стала фрейлиной.
27 июля Елизавета Петровна отправилась в Киев с частью свиты и лейб-компании. В Москве был оставлен Гессенский и те лейб-компанцы, которых не взяли в «поход». Специальным указом императрица распорядилась, чтобы до ее возвращения ландграф имел в своем «ведомстве и смотрении» дворцы, а также «команду» над гвардией и армейскими полками в столице. В это время от внимания бдительного канцлера А. П. Бестужева-Рюмина, также оставшегося в Москве, не ускользнули частые визиты прусского посланника Мардефельда в дом ландграфа. Об этом он поведал в своем письме от 11 августа вице-канцлеру М. И. Воронцову, который сопровождал императрицу. Бестужев, надеясь, что содержание письма станет известно Елизавете Петровне, подчеркивал, что Мардефельд старается сохранить свои визиты к Гессенскому в тайне. Политика молодого прусского короля Фридриха II сразу же вошла в противоречие с интересами России, и подобное письмо бросало тень на ландграфа и капитан-поручика лейб-компании. Вскоре, правда, Гессенскому стало не до политических интриг: он тяжело заболел, поправлялся медленно и только 17 декабря смог выехать в Петербург
{193}
.
Корреспондент А. П. Бестужева-Рюмина вице-канцлер, граф и поручик лейб-компании М. И. Воронцов оказался в трудном положении. Уже год как его активно обхаживали французский и прусский посланники, с которыми был связан Лесток. Поскольку устранить А. П. Бестужева-Рюмина при помощи «заговора Лопухиных» не удалось, они сделали ставку на «пользовавшегося полной доверенностью императрицы» Воронцова. Ему внушали, что он должен сменить Бестужева-Рюмина у кормила российской внешней политики. Особенно обхаживал Воронцова Мардефельд, который прямо говорил ему, активному участнику переворота 25 ноября 1741 года, что Анна Леопольдовна вновь может вернуться к власти. Да и вступление на престол великого князя Петра Федоровича, объявленного Елизаветой Петровной своим наследником, тоже может поколебать карьеру Воронцова, если... если он не поможет «свалить» Бестужева-Рюмина. Воронцов, однако, как человек осторожный, медлил и никаких шагов не предпринимал. Он понимал, что Бестужев-Рюмин — слишком сильный соперник.
29 августа М. И. Воронцов подал прошение Елизавете Петровне об увольнении в отпуск и, спустя некоторое время получив согласие, отбыл с супругой за границу. Там они пробыли два года (вернулись в Россию в августе 1746 года), посетив Пруссию, Австрию, германские государства, Италию и Францию, и везде Воронцова принимали с почетом. Особенно пышный прием ему устроил в Берлине Фридрих II. Хитрый пруссак подчеркивал свое расположение к Воронцову, оплатил все его издержки по пребыванию в Пруссии, подарил шпагу, украшенную бриллиантами, словом — сделал все, чтобы показать, на кого он надеется в России в смысле проведения выгодного ему внешнеполитического курса
{194}
.
Безусловно, самым громким скандалом в истории лейб-компании стало так называемое «дело Грюнштейна». Отечественная историография выработала в целом негативную оценку деятельности Юрия Грюнштейна. Она базируется на соответствующей оценке, присутствующей в следственном деле 1744–1745 годов, на основании которого он был исключен из лейб-компании и отправлен в ссылку. Во всем идти за этим источником нельзя, поскольку понятна его тенденциозность, ибо следовало указать прежде всего на «вины» Грюнштейна, чтобы не оставалось сомнений в необходимости наказания.