Страница 36 из 375
Изрядное буйство продемонстрировал 18 октября гренадер Прохор Кокорюхин. Сначала он пьяный «безобразничал» в петербургской губернской канцелярии, откуда отправился в дом Акинфия Демидова и стал приставать к прачке, а когда не встретил взаимности, порвал на ней рубаху и искромсал тесаком лохань, затем привязался к двум квартирантам-кунгурцам, «немилостиво» «драл» их за уши и изрубил стол. Потом его понесло к соседнему дому, где проживал фельдмаршал князь В. В. Долгорукий. Стоя под окнами, Кокорюхин некоторое время «непристойно бранился», после чего уселся в стоявшую возле крыльца коляску и велел везти себя на квартиру. Когда это желание не исполнили, он пожелал встречи с фельдмаршалом. Адъютант Долгорукого и караульные принялись увещевать «господина поручика». Наконец и сам Долгорукий высунулся из окна и потребовал, чтобы лейб-компанец шел домой, обещая в противном случае применить к нему силу. Кокорюхин внял словам фельдмаршала и ушел, но не домой, а шататься по городу, потерял шапку и тесак, вывалялся в грязи и был доставлен в канцелярию лейб-компании. Никакого наказания он за свое поведение не понес.
Больше других «отличился» гренадер Иван Телеснин. Будучи в 1743 году в отпуске дома в Луховском уезде, он, дворянин по происхождению, примкнул к разбойничьей шайке, промышлявшей в Москве. Телеснин решил больше не являться на службу и, набив себе грабежами мощну, бежать в Польшу. Однако 25 января 1744 года его поймали, приговорили бить кнутом, а затем сослали в Оренбург для работы на шахтах «навечно».
Уличались в проступках не только гренадеры, но и унтер-офицеры лейб-компании. Так, вице-капрал Григорий Травин выбил стекла в доме майора и кричал «бранные слова». Сержант Яков Игнатьев «бранил» жену своего командира, прапорщика Ефима Зотова, и затем ударил его. Серьезных последствий для сержанта эта выходка не имела
{187}
.
В 1743–1746 гг. состав лейб-компании устоялся. Поэтому в течение этих четырех лет в гренадеры были записаны всего восемь человек: пять русских дворян, двое малороссов и один поляк. Трое из них до этого были армейскими офицерами, двое — дворцовыми камер-лакеями, один — каптенармусом Преображенского полка (служил с 1727 года), один — певчим, и один дворянин прежде нигде не служил. Все новобранцы были грамотными, а половина — женатыми людьми. Один из них — Сергей Станиславский — в 1749 году был произведен в вице-капралы, а трое — Николай Молвянинов, Иван Сычевский и Михаил Качановский — позже совершили «продерзости» и были исключены. «За продерзости» из лейб-компании исключались и заротные чины. Так, лекарский ученик, Александр Флейт, 27 декабря 1743 года был отослан «во флот тем же чином»
{188}
.
Почти весь 1744 год императрица и ее лейб-компания провели в разъездах: вначале из Петербурга в Москву, затем из Москвы в Киев и обратно. Перед отъездом лейб-компании в Москву был послан квартирмейстер князь Григорий Килдишев для «приема» квартир. Его сопровождали два гренадера брат князь Евдоким Килдишев и Федор Карасев. Приехав в Москву, они отправились «с дороги» в баню. Там Евдоким что-то не поделил с писарем сенатора Бутурлина и затеял драку, в которой поучаствовали все три лейб-компанца. В феврале за драку в пьяном виде под арестом находился гренадер Григорий Бутлеров. 28 марта два гренадера — Иван Чижухин и Гаврила Шерагородский — подрались с гренадером Осипом Остряковым. Ландграф Гессенский приказал арестовать драчунов. Чижухин оказал сопротивление, когда вице-капрал во исполнение приказа стал снимать с него тесак, а Шерагородский, прежде уже не раз отмеченный как нарушитель дисциплины, сбежал из-под ареста, «разбив цепь», которой был скован.
В 1744 году неоднократно беспокоил начальство гренадер Иван Рудомазин. В феврале он «отлучился» из лейб-компании на одиннадцать дней и был посажен под арест. В июле он опять попал за решетку, однако сбежал, «сбив железа» не только с себя, но и с арестованного вновь Шерагородского. По прибытии в Москву Рудомазин (очевидно, уже отбывший наказание или прощенный за предыдущее нарушение) снова показал себя во всей красе, причем вместе с ним «отличились» и стоявшие в карауле гренадеры Ларионов и Емельян Ворсин. Они самовольно покинули пост и вернулись уже пьяными, но если первый ограничился тем, что обругал дежурного капрала «шельмой и канальей», то второй, «побранив» капрала, напоил принесенным вином опять сидящего под арестом Рудомазина, который тут же избил караульного сержанта из армейского полка, а затем подрался и с самим Ворсиным
{189}
.
Нельзя не отметить, что лейб-компанцам в Москве в 1744 году было неуютно. Сержант Михаил Осипов жаловался самой императрице, что лейб-компанию не любят. Вот, казалось бы, бытовое недоразумение, но оно подчеркивает отсутствие почтения к лейб-компании. Рядом с гренадером Михаилом Максиным снимал «светелку» канцелярист из коллегии иностранных дел. «Люди» этого канцеляриста не давали Максину и его семье покоя ни днем, ни ночью: ругались «скверными и непотребными словами», кричали, шумели и плясали «непрестанно»
{190}
. Сам канцелярист позволял себе «ругать» жену Максина, поведение которого в этой ситуации удивительно. Обычно приходилось унимать самих лейб-компанцев, а его хватило только на то, чтобы пожаловаться начальству.
Императрица Елизавета Петровна выехала со свитой из Петербурга в Москву 21 января 1744 года. При торжественном въезде в древнюю столицу лейб-компания, по устанавливающейся традиции, принимала участие в соответствующей церемонии. Возможно, именно тогда у ее капитана возникло желание, чтобы у лейб-компании было собственное знамя, и уже 10 мая ландграф Гессенский приказывает покупать необходимые «вещи» «к строению знамени». «Менее чем через месяц» знамя было готово. Обошлось оно казне почти в 1000 рублей. Обычно оно находилось у той команды лейб-компании, которая сопровождала императрицу.