Страница 30 из 375
Разумеется, неспокойная, а подчас и опасная обстановка в Петербурге на рубеже 1741–1742 годов есть следствие политического кризиса, воспользовавшись которым Елизавета Петровна взошла на престол. Слухи по городу, в том числе и по поводу иностранцев, ходили самые разные. О том, какие высказывания позволяли себе гвардейцы, весьма недвусмысленно пишет Пецольд. Он сам будто бы являлся свидетелем посещения двумя «гвардейцами» французского посланника Шетарди с поздравлениями по случаю Нового года. Они «поцеловали» французу «руки и лицо» (заметим, что это уже вошло чуть ли не в обычай, — см. главу четвертую). А на словах ими была сформулирована целая политическая программа не совсем в пользу императрицы Елизаветы. Так, они стали говорить, что Шетарди им «родной», а французский король есть «самый надежный друг России». Далее высказывалась просьба «уговорить» государыню пригласить голштинского принца в Россию (что и сама Елизавета собиралась сделать и сделала), а императрицу — уехать в Москву. Петру Голштинскому же прислать из Франции принцессу-невесту. Шетарди угостил их вином и дал «в виде подарка» 50 рублей
{140}
. Не совсем ясно, что это были за гвардейцы: возможно, что гвардейские офицеры, а возможно — и лейб-компанцы.
По поводу взаимоотношений Гессенского и Грюнштейна заметим, что ландграф, ставший при Елизавете Петровне приближенным вельможей, и не обязан был вникать во все тонкости службы лейб-компании. Это как раз легло на плечи Грюнштейна, который как человек опытный прекрасно понимал что к чему.
Надо сказать, что иностранные дипломаты в своих реляциях (как и Манштейн) позволяли себе выпады против ландграфа. Так, Пецольд подчеркивает, что подаренная ему императрицей шпага — «одна из конфискованных вещей» (то есть из вещей арестованных вельмож — сторонников Анны Леопольдовны), что было оскорбительно для Гессенского. Финч же, наоборот, приводит слова Елизаветы Петровны, что «шпага эта не из конфискованных вещей». Но при этом он не преминул заметить, что «личная храбрость» ландграфа «могла бы дать ему право разве на деревянную шпагу»
{141}
.
Первый, так сказать, «выход в свет» лейб-компании состоялся на праздник Крещения, 6 января 1742 года. Накануне, 5 января, ей было выдано положенное жалованье — 6000 рублей. На Крещение, по свидетельству Пецольда, «несколько гвардейских и армейских полков, в парадной форме, окружало место водоосвящения... В тот же день известная лейб-компания явилась в своей новой форме, которая оказалась ничем иным, как восстановлением формы, учрежденной императором Петром I для обер- и унтер-офицеров гвардии». О том, что форма лейб-компанцев «походила на петровскую гвардейскую», пишет и С. Панчулидзев. При этом лейб-компания «шла по обе стороны процессии»
{142}
, возглавляемой императрицей.
21 и 25 января 1742 года лейб-компания обрела новое пополнение. 21 января в гренадеры были приняты семь гренадеров Преображенского полка, «обретающихся в Москве». Дворянином по рождению являлся лишь один из них, а остальные имели «простое» происхождение. Двое служили в гвардии давно, с царствования Петра I: с 1704 и 1714 годов. Остальные также прослужили в гвардии немало — один двадцать лет и остальные каждый более десяти. Пятеро еще и успели послужить в армии: все давно (с 1703–1715 годов). Также все были женаты, а грамотен — лишь один. Впоследствии все семеро честно служили в лейб-компании, причем шестеро из них умерли на службе
{143}
. 25 января был зачислен в лейб-компанию семеновский гобоист Степан Карцев, уже упоминавшийся ранее. Происходил он из «офицерских детей», был женат, знал грамоту. Семеро гренадеров, зачисленных в лейб-компанию из преображенцев, относились к старым, испытанным «воякам». Причем они отличались примерным поведением, чего нельзя сказать о С. Карцеве, взятом в самое привилегированное подразделение за заслуги во время переворота, но, очевидно, склонном к нарушению воинской дисциплины. 4 апреля 1743 года он был отчислен из лейб-компании «по военному суду, за продерзости» и переведен в армейский полк подпоручиком, то есть с понижением ранга
{144}
.
22 января по лейб-компании был зачитан приказ, требовавший, чтобы стоящие на постах во дворце лейб-компанцы не пропускали «челобитчиков» через покои императрицы для «податия челобитных и словесных прошений»
{145}
. Естественно, что государыне надоела ситуация, когда ее покои походили на «проходной двор», с чем приходилось мириться в первое время после переворота. Теперь докучать ей не мог никакой проситель, какого бы звания и чина он ни был.
В январе 1742 года изменилось семейное положение одного из офицеров лейб-компании — поручика (и камергера) М. И. Воронцова. Он женился на двоюродной сестре императрицы Елизаветы Петровны — фрейлине графине Анне Карловне Скавронской. Этот брак, разумеется, способствовал возвышению Воронцова, поскольку он стал родственником императрицы. Елизавета Петровна, естественно, желала подобного «роста» своего бывшего секретаря, иначе бы брак не состоялся. Внимательным наблюдателям стало ясно, что Михаила Илларионовича ожидает головокружительная карьера на государственном поприще. Относительно даты венчания есть некоторые разногласия. Обычно авторы отмечают, что оно произошло в январе. С. Панчулидзев уточняет: 31 января. Но вот английский посланник Финч в своей реляции от 23 января заметил, что императрица подарила свой дом, в котором она жила до вступления на престол, Воронцову, женившемуся на Скавронской. То есть венчание имело место, по Финчу, до 23 января. «Брачное торжество» совершилось в придворной церкви в присутствии Елизаветы Петровны и всех придворных
{146}
. Естественно, в подобной церемонии принимали участие и лейб-компанцы.
В феврале 1742 года «узами Гименея» связал себя еще один офицер лейб-компании. Подпоручик (и тоже камергер) Петр Иванович Шувалов женился, опять-таки не без одобрения императрицы, на лучшей подруге Елизаветы Петровны, связанной с ней с давних лет, фрейлине Мавре Егоровне Шепелевой
{147}
. Понятно, что положение Шуваловых при государыне после этого еще более укрепилось.
5 февраля 1742 года (у М. И. Семевского — 4 февраля) в Петербург был привезен племянник императрицы, голштинский принц Карл-Петер-Ульрих (с принятием православия — Петр Федорович). Тогда же голштинским орденом Святой Анны были награждены четверо офицеров лейб-компании — наиболее приближенные Елизавете Петровне лица: камергеры поручики А. Г. Разумовский и М. И. Воронцов, подпоручики А. И. и П. И. Шуваловы
{148}
.