Страница 15 из 375
таким количеством денег, какого она пожелала»
{57}
.
Поражение под Вильманстрандом не остудило горячие шведские головы. В октябре 1741 года корпус генерала Левенгаупта вторгся в русские пределы. Левенгаупт распространил манифест к «Достохвальной русской нации», в котором шведская армия объявлялась защитницей шведской короны от многочисленных обид, нанесенных ей «министрами-иностранцами, которые в эти последние годы управляют Россией». Русская же нация будет освобождена от «тяжкого чужеземного притеснения и бесчеловечной тирании». Манифест соответствовал интересам Елизаветы Петровны. Более того, его появление было заранее обговорено с нею. Впрочем, он не оказал влияния на русских солдат, но вызвал большую нервозность у Брауншвейгской династии. Елизавета также просила, чтобы в Швецию был привезен ее племянник, голштинский принц Карл-Петер (это он, в православии Петр Федорович, станет ее наследником и российским императором Петром III). Считалось, что если внук Петра Великого будет при шведском войске, то «русский солдат положит перед ним оружие в минуту сражения». Но голштинский принц в Швецию не приехал. Тогда же, по совету Головкина и фаворитки Менгден, были подготовлены два манифеста, по которым, в случае смерти младенца Ивана VI, престол переходил к Анне Леопольдовне, а после нее — к ее дочерям. Известие об этом дошло до Елизаветы Петровны и очень ее обеспокоило. Будь манифесты «подписаны» Иваном VI, они бы значительно укрепили положение правительницы
{58}
.
Тут пора ввести в наше повествование еще двух персонажей. Первый — Шварц, который, как мы уже знаем, был одним из посредников в переговорах Елизаветы Петровны с иностранными дипломатами. Христофор-Яков Шварц был «немцем простого происхождения», родом из Саксонии. В Петербурге он подвизался музыкантом и даже обучал музыке Елизавету Петровну, состояв при ее дворе. Затем он вошел в состав посольства в Китай, а по возвращении в Петербург был определен на службу в географический департамент Академии наук. Ясно, что, привлекая Шварца в свое «предприятие», Елизавета Петровна надеялась на его преданность. И учитель музыки надежды эти оправдал
{59}
. Другим совершенно необходимым цесаревне лицом был Петр (Юрий Федорович) Грюнштейн. О нем известно намного больше. Он родился в 1700 году в Дрездене, следовательно, к рассматриваемому нами времени ему перевалило за сорок лет. Отец его был «крещеный еврей», лютеранин, торговал, затем состоял на саксонской военной службе. После смерти отца Петр, круглый сирота семи лет, был вывезен своим опекуном, капитаном русской службы из немцев, в Россию. Достигнув совершеннолетия, Грюнштейн поселился в Москве, в Немецкой слободе, и работал приказчиком у местных купцов. Сколотив собственный капитал, стал заниматься торговлей в компании с греческим купцом. Одиннадцать лет он «странствовал по Востоку»: был в Аравии и Персии. Говорили, что Грюнштейн нажил значительное состояние. Однако его подстерегла беда: на обратном пути в Россию из Персии его ограбили в дороге астраханские купцы и избили «замертво» в степи. Грюнштейн выжил, но попал в плен к татарам, откуда бежал. С 1732 по 1739 год он жил в Москве и Петербурге, пытался торговать и привлечь к суду ограбивших его астраханцев — но все безуспешно. В 1739 году (как писал С. М. Соловьев, «в отчаянии») он «вступил по желанию» в Преображенский полк солдатом и одновременно крестился в православие и получил новое имя — Юрий
{60}
. Конечно, не всякого в тридцатидевятилетнем возрасте примут в солдаты первого полка гвардии. Очевидно, Грюнштейн имел для этого соответствующие физические данные, а уж характером авантюриста и даром убеждать он, как мы понимаем, обладал сполна.
В последние недели перед переворотом Шварц с Грюнштейном становятся, по сути, главными действующими лицами в его подготовке, которая где-то в октябре 1741 года вступила в свою новую фазу. До этого, почти целый год, шел торг с иностранными дипломатами, велся зондаж политических пристрастий вельмож и гвардейских офицеров (последних еще и приходилось иногда успокаивать, при этом опасаясь провокации). Но не позже начала ноября Елизавета Петровна поняла, что шведская армия ей не поможет, что Шетарди не будет столь щедрым «кошельком», каким следовало, и что хотя многие вельможи и гвардейские офицеры ей сочувствуют, безоглядно за нею в огонь и в воду они не пойдут. Оставалась надежда на простых гвардейцев, чья среда ей была хорошо знакома. Из всего ближнего окружения цесаревны только Шварц и Грюнштейн могли запросто встречаться с солдатами в кабаках и тайных притонах, вести с ними задушевную беседу за чаркой вина и вербовать рядовых сторонников. «Ну, Шварц — понятно, — скажет читатель. — Он уже давно знаком царевне. А как появился в ее поле зрения Грюнштейн?» Манштейн утверждает, что он был «подкуплен» в числе нескольких гвардейцев Преображенского полка
{61}
. Кроме того, Грюнштейн, со своей коммерческой жилкой, мог чувствовать будущую выгоду. Полезен Елизавете Петровне он мог быть и тем, что, имея связи в торговых кругах Петербурга, мог доставать, пусть небольшие, денежные суммы.
Кто только в эти дни не предупреждал Анну Леопольдовну. Остерман последние годы страдал тяжелой подагрой и фактически был прикован к постели, но явился к правительнице — его принесли на носилках слуги — и попытался убедить ее принять меры против заговорщиков. Но Анна Леопольдовна перевела разговор на обсуждение нарядов. Обер-гофмаршал двора Левенвольде передал матери императора записку в том же духе. А она в ответ попросила спросить его: «Не сошел ли он с ума?» Мрачно пророчествовал имперский посланник де Ботта: «Вы находитесь на краю бездны». Нелюбимый муж Антон-Ульрих советовал арестовать Лестока и пытать его, дабы узнать нити заговора. Любовник Линар предлагал заточить Елизавету в монастырь, а Шетарди выслать из страны, но и он ничего не добился.
Мемуаристы и исследователи объясняют бездеятельность Анны Леопольдовны ее неопытностью, молодостью (ей тогда было 23 года), недалекостью и еще уверенностью, что «тетушка» Елизавета Петровна, любящая легкую, веселую, беззаботную жизнь, не решится на огромный риск, связанный с дворцовым переворотом
{62}