Страница 13 из 375
Из двух этих дипломатов наиболее весомыми позициями обладал Шетарди. Нолькен ведь представлял страну, утратившую после петровского разгрома в Северной войне статус великой державы. Франция же великой державой являлась по праву, соперничая и в военном, и в политическом отношениях с Англией и венским двором в Европе, а с Англией еще и в вопросе колониального освоения других континентов. Чтобы Швеция могла уверенно выступить против России, ей нужна была поддержка Франции. Так что в тандеме дипломатов главную роль играл Шетарди, тем более что с началом боевых действий Нолькен был вынужден покинуть Петербург и поддержка партии Елизаветы Петровны целиком легла на плечи француза.
В ходе личных переговоров и переговоров через посредников цесаревна была вынуждена много обещать. Нолькену она обещала, что пойдет на ревизию Ништадтского мира 1721 года в обмен на помощь шведской армии в завоевании отчего престола. Сами по себе подобные заявления могли быть расценены правящей Брауншвейгской династией как государственная измена со всеми вытекающими последствиями (и монастырь был бы в числе не самых худших из них). Кроме того, став достоянием гласности, они означали бы политическую смерть дочери Петра Великого, предающей дело отца. Поэтому Елизавета Петровна вела себя крайне осторожно. Кроме устных заверений, она не подписала ни одного письменного обязательства, как Нолькен ни старался ее уговорить. Надо ведь понимать ситуацию 1741 года. Елизавета Петровна не просто блефовала, соглашаясь на словах со шведскими условиями, а сама не собиралась их выполнять и всячески тянула с письменными обязательствами. Цесаревна должна была понимать, что в условиях ослабления политического руководства русская армия может дрогнуть, а шведы занять Петербург, к чему они и стремились. Этот вариант развития событий Елизавета Петровна обязана была учитывать. Таким образом, она давала Нолькену обещания, от которых, при подобном сценарии, было бы не отвертеться. Надо сказать, что Шетарди тоже уговаривал Елизавету Петровну составить письменное обязательство, но цесаревна не поддалась и на уговоры галантного француза
{47}
.
Отношение русской гвардии к политическим событиям 1740–1741 годов интересовало всех: и иностранных дипломатов, и Брауншвейгскую династию, и Елизавету Петровну. Априори было известно, что дочь Петра Великого весьма популярна среди гвардейцев, особенно старых полков — Преображенского и Семеновского. Елизавета Петровна стремилась слыть среди гвардейцев своей. И это была не только дань прямому политическому расчету. Елизавета, очевидно, восприняла наследственную, отцовскую черту: не чураться простых воинов, общаться с ними на равных. Отсюда и прозвища цесаревны, ходившие в гвардейской среде: «матушка» (она часто пировала с ними, оделяла деньгами и т. д.) и «кума» (Елизавета часто становилась крестной матерью гвардейских детей). Все это, разумеется, крайне беспокоило правительницу, ее супруга и их окружение. Они пытались высмеять «демократичные» привычки Елизаветы Петровны. По словам фельдмаршала Миниха, «при дворе говорили с насмешкой: «Принцесса Елизавета водит компанию с преображенскими гренадерами»
{48}
.
И. В. Курукин специально изучал вопрос о состоянии дисциплины в старых гвардейских полках в 1741 году. Он пришел к выводу, что «дисциплина... была явно не на высоте». На квартирах гвардейцы чинили обывателям «своевольства и обиды», на службу являлись «в немалой нечистоте», с караулов «безвестно отлучались», играли в карты и дебоширили в кабаках и притонах, на улицах дрались, стреляли, не брезговали кражами друг у друга и на городских рынках. Обычной «продерзостью» стало пьянство, нетрезвыми они могли и встать в строй. Случались и более серьезные нарушения: кража посуды из дворца, из дома канцлера А. М. Черкасского, оскорбление офицера Конной гвардии и т. д.
{49}
Заметим, что, по нашему мнению, ничего экстраординарного в этих проступках не было. Такова была реальность в отношении дисциплины и в гвардии, и в армии, и на флоте в XVIII столетии. И это касалось не только России. Недаром во всех европейских армиях и флотах тогда использовались разнообразные и часто изощренные методы телесных наказаний нижних чинов. В XIX столетии ситуация изменилась: не случайно авторы полковых историй порой возмущались слабой дисциплиной в XVIII веке.
Шетарди в своих депешах не преминул сообщить в Версаль о настроениях гвардейских офицеров. В реляции от 19 мая он приводит такую историю. Один из капитанов Семеновского полка (фамилия не упомянута), усерднейший «приверженец принцессы Елизаветы», на которого пало «некоторое» подозрение, был в дворцовом карауле. Принц Антон-Ульрих велел позвать его к себе и поинтересовался, почему он такой грустный. Капитан сказал, что у него большая семья, а имение маленькое и средств не хватает. Генералиссимус в ответ проявил большую щедрость: дал капитану кошелек с тремястами червонцами. После командовавший тогда полком майор Стрешнев (являвшийся зятем Остермана) убеждал того капитана, что Елизавета Петровна не пользуется уважением ни иностранных государей, ни собственного народа. Капитан же со всем соглашался
{50}
. Мы видим, что Антон-Ульрих, вероятно, с подачи Остермана пытается подкупить офицера, слывшего яростным сторонником цесаревны. Правда, поскольку, как мы уже знаем, принц являлся подполковником того же полка, то его помощь нуждающемуся офицеру могла выглядеть как обычная выручка полкового товарища.
16 июня Шетарди сообщает в Версаль о разговоре Нолькена с Елизаветой Петровной. Швед получил подтверждение слуху о том, что тот самый капитан «встретился несколько дней тому назад на дороге» с цесаревной и предложил ей «располагать его ротой» (подкуп, стало быть, не удался). Елизавета Петровна также подтвердила, что из 160 гвардейских офицеров 54 уже готовы стоять за нее. Правда, в своих комментариях маркиз заметил, что он «ничего не ожидает» от приверженцев цесаревны до тех пор, «пока они не почувствуют, что их поддерживают». Более того, он заявляет о «чрезвычайной слабости» и «нерешительности (Елизаветы. —
А. Д.)
в отношении тех, к которым она была бы должна иметь больше всего доверенности»
{51}