Страница 10 из 375
Настало время обратиться к характеристике самой Елизаветы Петровны и ее ближайшего окружения. О красоте цесаревны было сказано так много льстивых и искренних слов и потрачено столько чернил для ее описания, причем не только русскими современниками, но и иностранцами, как ни о какой другой царевне или императрице. Действительно, в юности она была хороша собой, и любовных романов (с теми, что ей приписывались) у нее было немало. В 1741 году ей шел тридцать второй год, и Елизавета переживала расцвет женской привлекательности. Опять-таки из всех женщин у власти Елизавета Петровна слыла модницей из модниц. Будучи цесаревной, она, конечно, не могла как следует развернуться, но, став императрицей, как известно, одно и то же платье два раза не надевала. Мнение о ней к 1741 году сложилось однозначное: это была женщина, любящая веселье, роскошь, удовольствия и не склонная к серьезным государственным делам
{37}
.
Из ближайшего окружения цесаревны самой близкой ее подругой была Мавра Егоровна Шепелева. Она была на год старше своей госпожи и состояла при ее дворе с 1728 года, то есть с двадцатилетнего возраста (сначала камер-юнгферой, а затем фрейлиной). Как писал Б.-Х. Миних, «Мавра давно была посвящена во все сокровенные дела принцессы». Елизавета Петровна не терпела в своем ближайшем окружении красивых женщин: они всегда ей казались соперницами ее красоты. Вот и Мавра Шепелева красотой не блистала. По словам князя Я. П. Шаховского, она сполна владела искусством придворной интриги и, хорошо изучив характер Елизаветы Петровны, умела направлять и ее щедрость, и ее гнев в выгодное для себя русло. В отличие от женского свое мужское окружение Елизавета Петровна выбирала по иному принципу: это были статные и красивые молодые люди. В 1741 году камер-юнкерами цесаревны являлись: ее ровесник Алексей Григорьевич Разумовский, Михаил Илларионович Воронцов (27 лет), Александр Иванович (31 год) и Петр Иванович (30 лет) Шуваловы. Наконец, самым старшим (49 лет) был лейб-медик Иван Иванович Лесток. Расскажем о них вкратце.
Разумовский, фаворит цесаревны, был человеком самого простого происхождения (из реестровых казаков) и не получил сколько-нибудь серьезного образования. Его придворная карьера началась с певчего, затем бандуриста, а головокружительной она стала благодаря вспыхнувшему у Елизаветы Петровны к нему чувству. Этот человек имел весьма ограниченные природные способности, но считался честным, ленивым и не способным к хитроумным интригам, он предпочитал спокойное, веселое и довольное всем существование. Воронцов и Шуваловы имели дворянское происхождение и получили образование. Они были не лишены честолюбия и могли энергично отстаивать собственные интересы. Выдающимися способностями они не обладали, разве что П. И. Шувалов, уже в правление Елизаветы Петровны, прославился как видный государственный деятель, предложивший множество политических и экономических проектов, правда, в основном к своей собственной выгоде. Более сложной фигурой являлся француз из Ганновера Лесток. В России он появился в 1713 году и поступил на службу к Петру Великому лейб-хирургом (профессия эта была для него наследственной). Как сообщается, «за распутное поведение» император отослал Лестока в Казань в 1718 году. С восшествием на престол Екатерины I в 1725 году он был возвращен из ссылки и назначен лейб-медиком Елизаветы Петровны. По нашему мнению, называть Лестока «полузнайкой», «совершенным невеждой» в медицине, как это делают иные авторы, неверно. Вряд ли «невежду» приблизил бы к себе Петр Великий, востребовала бы Екатерина I и долго держала бы при своей персоне Елизавета Петровна. Кроме того, Лесток как истинный француз обладал авантюристичным, веселым, общительным и легкомысленным характером, что вполне сочеталось по духу с нравами двора цесаревны
{38}
.
Как видит читатель, в ближайшем окружении Елизаветы Петровны не было ни выдающихся политических деятелей, ни решительных и опытных военных, способных возглавить переворот. Да и в целом интеллектуальный уровень ее двора невысок. Вместе с тем еще с осени 1740 года заговорили о «партии» Елизаветы Петровны (в историографии используется и другое слово: «группировка» — но по смыслу это одно и то же). В своих мемуарах Б.-Х. Миних замечает, что «партия горячих приверженцев принцессы... составилась в гвардии». Н. И. Павленко считает, что «численность партии ограничивалась несколькими приближенными (упомянутыми нами выше. —
А. Д.
)... лишь позже в нее были вовлечены гренадеры Преображенского полка». Е. В. Анисимов не акцентирует внимание на составе этой «большой партии»
{39}
.
По-иному рассматривает вопрос о наличии у Елизаветы Петровны своей партии И. В. Курукин. Он ссылается на информацию шведского посланника Э. Нолькена, которой тот поделился с французским посланником Шетарди еще в декабре 1740 года. Нолькен включил в партию цесаревны обер-прокурора Сената И. И. Бахметьева, генерал-майора Г. А. Урусова, обер-коменданта Петербурга С. Л. Игнатьева, то есть гражданских и военных чинов не первого ранга. Елизавета Петровна сама в числе своих приверженцев называла и гораздо более значительных лиц: канцлера князя А. М. Черкасского, начальника Тайной канцелярии генерала А. И. Ушакова, генерал-прокурора Сената князя Н. Ю. Трубецкого и фельдмаршала князя И. Ю. Трубецкого, а также генерал — фельдцейхмейстера (командующего артиллерией) ландграфа Людвига Гессенского. И. В. Курукин отмечает, что эти люди вели себя очень осторожно, тем более не контактировали с французским и шведским посланниками, и, как будет показано в следующей главе, никакого участия в перевороте 25 ноября не принимали. Здесь же И. В. Курукин приводит мудрые слова цесаревны, обращенные к посланникам, что из-за «недоверия между отдельными лицами» к сплочению «заранее» они прийти не могут. Главное — «заручиться их сочувствием отдельно, а как скоро бы начал действовать один... всякий с удовольствием бы присоединился к движению», желая разделить «славу успеха»
{40}
. Иными словами, высокопоставленные лица не желали стать инициаторами переворота, опасаясь поражения и потери своего положения. Но мешать перевороту они бы не стали, а к успеху с радостью бы присоединились. Как видим, Елизавета Петровна прекрасно понимала что к чему. Она знала, что хотя названные вельможи ей и сочувствуют, но вряд ли кто-то из них первым «начал бы действовать». Сообщая их имена иностранным дипломатам, цесаревна желала намекнуть на то, что она имеет солидную поддержку в высших эшелонах власти империи.