Алхимизированные

Глава 21

ГЛАВА 20

ЭТО БЫЛ НАКАЗЫВАЮЩИЙ ПОЦЕЛУЙ.

В тот момент, когда их губы соприкоснулись, он прижал её к себе всем телом. Рука, что держала её за шею, скользнула в волосы, запуталась в кудрях и сжала их крепко, пока поцелуй углублялся, запрокидывая голову, чтобы полностью поглотить её. Он целовал с силой, достаточно, чтобы причинять боль, но не до крови, словно буря проливалась ей в горло.

Когда ей стало трудно дышать, он оторвался от губ и провёл поцелуями вдоль линии челюсти и боковой стороны шеи. Другая рука обвила её талию.

Хелена стояла, оцепенев от шока. Податливая, ошеломлённая и в полной власти его рук.

Он дернул за её платье, пока пуговицы не лопнули, уступая. Спина прижалась к стене, его колено оказалось между ног, удерживая её за юбку, пока руки действовали быстро: ткань рвалась, и она осталась обнажённой до пояса.

Холодный воздух мгновенно ущипнул кожу, но тепло его рук и губ почти тут же заменило его. Сквозь тело пробежала дрожь. Его лицо было прижато к шее, губы коснулись чуть ниже уха, целуя вниз по шее к плечу, слегка прикусывая, и когда он дошёл до одного места, она — застонала.

Звук этот разорвал тишину.

Они оба замерли. Феррон резко отстранился.

Хелена смотрела на него, слишком ошеломлённая, чтобы пошевелиться. Лунный свет проливался через окно, создавая резкий и осуждающий серебряный путь к месту, где она сидела, прислонившись к стене, наполовину раздетая и — возбужденная.

Глаза Феррона широко раскрылись от шока, бледные волосы падали на лицо. Стоя и глядя на неё, в его глазах зажёгся тот странный свет, словно исходящий изнутри. Он провёл рукой по лицу, зачесывая волосы назад, челюсть сжалась, а на лице уже скользнула насмешка, ещё до того как он успел произнести слово.

Но прежде чем он что-то сказал, из Хелены вырвался хриплый вздох ужаса. Её пальцы судорожно пытались натянуть платье обратно. Оно было разорвано, пуговицы исчезли, и она схватила ткань, обхватив руками себя, отступая к двери.

Она бросилась бежать по дому, словно реальность совершённого почти вырвала почву из под ног.

Она была восприимчива к Феррону.

Он приблизился, поцеловал её — и она позволила этому случиться. В тот момент даже не приходило в голову оттолкнуть его. Вместо этого она растаяла от тепла, исходящего от прикосновения.

Запертая в Спайрфелле, она цеплялась за любую искру доброты, за любое чувство нежности, которое могло создать её воображение.

Но это не была доброта.

Он не был добр; он просто не был жесток. Он не был таким чудовищем, каким мог бы быть.

И для разорванного разума Хелены отсутствие жестокости становилось достаточной утешительной опорой. Для её истощённого сердца этого было достаточно.

Она убежала в свою комнату, срывая испорченное платье под обвиняющим, ярким серебряным светом, и надела новые вещи, словно они могли скрыть то, что она сделала.

Она была лучше этого. Она прижала руки к груди, ногти впивались в кожу, словно она могла вгрызться в собственную решимость и втянуть её в себя.

— Прости… прости меня, Люк, — сдавленным от вины голосом .

Она не могла. Не могла этого вынести.

Она не позволит своему разуму обмануть себя, заставить желать внимания того, кто развязал войну. Его зло было неисчислимо. Всё — всё, что случилось, — было его виной. Но внутри себя она чувствовала, как постепенно разрушается, отчаянно жаждая хоть чего-то в своей жизни, что не было бы болью. Не было бы мёртвым и утраченным.

Но она не могла.

Она могла вынести предательство собственного тела — но не позволяла себе предать свой разум.

Проще было бы сломать его.

Она уставилась в окно на замкнутый внутренний двор — свой неизбежный плен. Прижала дрожащую ладонь к холодному стеклу и решётке, словно пыталась нащупать силу, которой больше не было.

Пустота.

Исчезла — как и всё остальное.

Из её груди вырвался сдавленный, отчаянный всхлип, и, откинув голову назад, она со всей силы ударилась ею о стекло и железо.

Ещё раз.

И снова.

Кровь заливала глаза, но она не останавливалась.

Чья-то рука обвилась вокруг её талии, другая сжала запястья, отрывая от окна. По стеклу потёк алый след.

Она билась, вырываясь, стараясь освободить руки, не чувствуя боли, что пронзала их. Пальцы ног цеплялись за железные прутья пола, пытаясь оттолкнуться, вырваться любой ценой.

— не надо , не надо, — прошептал ей в ухо голос Феррона.

Всё вокруг окрасилось в красное — кровь заливала лицо, затмевая взгляд, а из её горла рвался крик.Всё, что она сдерживала — вину, отчаяние, ненависть к себе — вырвалось наружу, сметая её изнутри.Она кричала, будто могла этим криком расколоть весь мир.

Она хотела, чтобы всё закончилось.

Она не могла предать всех. Люка. Лилу. Сорена. Мэтрону Пейс. Отца…

— Я не могу… — она снова рванулась, пытаясь вырваться, царапая воздух, тянулась к окну.

Его рука разжала её запястья, и ладонь легла ей на лоб.

— Нет!

Было уже поздно. Его резонанс пролился в неё. Она словно превратилась в гобелен, в котором он находил нити эмоций и выдёргивал их одну за другой.

Он не усыпил её и не парализовал — это было хуже, гораздо более унизительно. Он просто лишил её всех чувств, оставив разум метаться, пытаясь осознать происходящее.

Это было похоже на действие таблеток, только теперь он удерживал её одной лишь силой резонанса — до тех пор, пока из тела не ушло всё, что ещё могло двигаться или сопротивляться.

Силы покинули её. Она обмякла у него на руках. Кровь струилась по лицу, капала с подбородка. Когда он убрал руку, она была вся в крови. Кончиками пальцев он заживил рассечённую кожу на её лбу. Она чувствовала его резонанс глубоко в черепе.

— Лёгкий перелом, — произнёс он, и остатки боли почти исчезли, прежде чем он наконец отпустил её.

Она стояла, пустая и потерянная. Он так глубоко вырвал из неё эмоции, что попытка нащупать хоть что-то напоминала попытку дотянуться до дна колодца.

Она посмотрела на залитое кровью окно и подумала о второй попытке, но в этом не было смысла. Он просто сделал бы то же самое — снова и снова, пока от неё не осталась бы пустая оболочка. Статуя с истёртыми чертами.

Феррон повернул её к себе. Его глаза всё ещё сияли серебром.

— Почему?

Она тупо уставилась на него; в голове всё ещё пульсировала боль. По крайней мере, что-то ещё болело.

— Почему — что? — спросила она.