Алхимизированные

Теперь он казался ей совсем человечным. Она хотела, чтобы он прикоснулся. Она вспомнила, как ощущала его руки, как кончики пальцев касались её челюсти. Она жаждала этого так сильно, что кожа горела от боли. Тот вес, от которого она пыталась отчаянно убежать прошлой ночью, теперь казался желанным.

Слёзы обожгли её виски, оставляя горячие дорожки.

На мгновение глаза Феррона мелькнули к её лицу, прежде чем снова отвернуться. Он замер и снова посмотрел на неё.

—Что с тобой? — спросил он.

Она уставилась на него, стараясь, чтобы он понял без слов.

Он отошёл, срывая перчатку. Даже теперь он ещё был в перчатках.

Он едва коснулся её, но этого было достаточно. Паралич испарился.

Тело Хелены вздрогнуло и вновь ожило. Она тут же свернулась на боку, всхлипывая, прижимая ноги, пока тело дрожало, а дыхание с трудом проходило, жгучее внутри лёгких.

—Что она с тобой сделала?

Она не могла встретиться с его взглядом.

— Она сказала, что это нужно, чтобы… чтобы стало лучше, — голос Хелены дрожал, будто она говорила сквозь лихорадку. — Потому что я… жаловалась. К-как долго действуют те таблетки, что ты мне давал?

— Восемь часов.

— Она дала мне половину, — выдохнула Хелена, судорожно вдыхая воздух. — Ты можешь… изменить эффект?

— Нет, не после того, как оно подействует, — ответил он. — Нужно дождаться, пока само не пройдёт.

Она кивнула. Она это и так знала, но отчаянно надеялась ошибиться.

Попыталась сделать ещё один вдох.

— Мы можем… подождать… до потом? — её голос сорвался.

Повисла тишина.

— Мне нужно будет уйти после этого. Я вернусь только поздно завтра.

Хелена лежала неподвижно, пытаясь мыслить ясно, но не была уверена, что вообще способна мыслить рационально .

Это — или, возможно, остаться не беременной.

За годы в больнице она видела множество случайных беременностей, знала, что дети не всегда приходят легко. Её собственные родители ждали её годами; она появилась тогда, когда они уже перестали надеяться. Чудо, — говорили они.

Два месяца — и потом её отправят в Центр, к Страуд, и…

Она сходила с ума. Не могла так. Никто не имел права ставить перед ней такой выбор . Ни одного правильного выбора — только всё хуже и хуже. Как бы она ни поступила, ей пришлось бы ненавидеть себя вечно .

Это был самый жестокий поступок, на который только могла пойти Страуд.

— Просто… сделай это сейчас, — сказала она, перекатившись на спину и упрямо избегая смотреть на него.

Она уставилась в балдахин над кроватью, пытаясь вырваться из собственного сознания. Долгая пауза. Потом кровать чуть дрогнула.

Она и подумать не могла, что во второй раз всё окажется хуже, — но это было хуже в тысячу раз. Теперь её тело хотело его.

Она попыталась закрыть глаза, но не могла — её трясло, веки дрожали, и она вновь взглянула на Феррона. Теперь она замечала каждую деталь, на которую раньше не обращала внимания: острые скулы, глаза, тонкие губы, точные линии челюсти, бледное горло, исчезающее в вороте рубашки. Ей хотелось прижаться, вдохнуть его кожу, почувствовать тепло другого тела.

— Поторопись, — выдохнула она сквозь стиснутые зубы, заставляя себя оставаться неподвижной.

Масло было не нужно, но он всё равно воспользовался им. Она выгнулась так, что увидела спинку кровати, позвоночник дрожал; спрятав лицо в ладонях, она яростно прикусила их — и почувствовала, что разрушена.

Из её горла вырвались всхлипы, когда он двинулся. Пальцы судорожно впились в одеяло, почти разрывая ткань.

Её мутило от ужаса. Она ненавидела каждую частицу собственного тела — эту плоть, которую не могла одолеть, вечно испуганную, слабую, и теперь ещё желающую. Из неё не было выхода. Может быть, Матиас был прав с самого начала — в её природе и правда было бессилие.

Ей хотелось вырваться из собственной кожи, разорвать себя на куски и смотреть, как всё это сгорает — чтобы больше не быть человеком.

Её тело предало её, сжалось само по себе. Феррон резко выдохнул, и этот звук обжёг её. Его вес придавил её — и она сломалась, разрыдавшись от отчаяния.

Он сделал ещё несколько резких движений и содрогнулся, издав мучительный стон.

В следующее мгновение он исчез, отпрянув, словно пытался ускользнуть как можно скорее.

Она едва успела приоткрыть глаза, чтобы увидеть, как он исчезает за дверью.

На миг она уловила его лицо . Он побледнел и выглядел так, будто вот-вот упадёт в обморок.

Он ушёл. Комната опустела. Она осталась одна.

Хелена свернулась на боку и закрыла лицо руками, зарыдав. Отчаяние, горевшее под кожей, на миг притихло — его заглушил ужас, переполнивший её до предела.

Она доползла до ванной и вырвала, пока внутри не осталось ничего.

Она всегда знала о сексе. В Этрасе это было частью жизни — как рождение и смерть. Но на Севере всё было иначе: об этом не говорили, тему держали за закрытыми дверями.

Юноши могли попасть в неприятности, если заходили в увеселительные кварталы, но это считалось естественным проявлением их натуры, знаком силы и жизненности, и наказания, как правило, были мягкими — скорее за то, что попались, чем за сам поступок.

Для девушек ожидания были иными — даже для тех, кому позволялось выходить за рамки традиционного паладийского уклада. Лумития была девственной богиней, чистой и сияющей. Женщины, связанные с её культом и пользующиеся его привилегиями, обязаны были хранить ту же чистоту.

В Институте жизнь Хелены вращалась вокруг её стипендии, которая зависела не только от академических успехов, но и от «морального поведения». Она соблюдала этот пункт ревностнее, чем любую веру, страшась земных последствий куда больше, чем божественных караний. Этот страх душил в ней даже слабейшую искру желания — к кому бы то ни было.

Иногда ей думалось: когда-нибудь, когда все долги будут уплачены, когда она выполнит всё, чего от неё ждут, когда достигнет своего, — она хотела бы узнать, что значит быть любимой. Почувствовать, что её желают.

Теперь же ей остался только этот липкий, гнусный стыд.

Когда препарат наконец перестал действовать, Хелена лежала, стараясь заставить себя думать о чём-нибудь другом, о чём угодно, но её разум почти не находил отвлечений. Единственным вопросом, на котором оставалось заострять внимание, было то, почему она вдруг стала пешкой в этом лабиринте интриг.