Страница 87 из 98
За этой привычкою Эрменегильда все более преодолевала свою робость, и все более переступал Ксаверий границы той ледяной церемонности, на которую он вначале с мудрой предусмотрительностью себя обрек. Рука об руку гуляли Эрменегильда с Ксаверием в парке, и без тени смущения оставляла она ему свою ладонь, когда он, сидя подле нее в комнате, повествовал о ее счастливом избраннике Станиславе. Что же до графа Непомука, то во всем, что не имело касательства к государственным делам и к заботам отечества, взгляд его, надо признать, не проницал потаенные глубины, удовлетворяясь тем, что лежало на поверхности вещей; мимолетные образы жизни лишь отражались на секунду в его душе, наглухо закрытой для всех прочих впечатлений, и тут же бесследно исчезали. Не подозревая, что творится в душе Эрменегильды, он почитал благой приметой, что она наконец-то сменила кукольных солдатиков, представлявших любимого в ее воспаленных безрассудных фантазиях, на живого юношу из плоти и крови, и полагал себя куда каким хитрецом в предвидении того, как однажды Ксаверий, который в роли зятя был ему не менее любезен, совершенно заступит место Станислава. Да он уж и не думал больше о верном Станиславе. Ксаверий тоже воспрянул духом, поскольку по прошествии нескольких месяцев Эрменегильда, как ни казалось все ее существо поглощенным памятью о Станиславе, стала, по всей видимости, обнаруживать большую благосклонность к тому, что Ксаверий все ближе подступал к ней с собственными искательствами.
Однажды утром Эрменегильда заперлась с камеристкой в своих покоях и не велела никого к себе допускать. Граф Непомук почел это свидетельством нового приступа пароксизма, который скоро уляжется. Он попросил графа Ксаверия, ради блага Эрменегильды, воспользоваться по такому случаю влиянием, которое он на нее приобрел. Каково же было его удивление, когда Ксаверий не только решительно отказался искать доступа к Эрменегильде, но и вообще обнаружил во всем своем поведении странную перемену. Прежде не прочь даже и попетушиться, он теперь выглядел запуганным, будто ему всюду мерещились привидения, голос его то и дело срывался, речи были тусклы и несвязны. Он говорил, что непременно должен уехать в Варшаву, что Эрменегильду он, наверное, никогда больше не увидит, что ее странности в последнее время внушали ему трепет и ужас, что он отказался от всех упований на любовь и счастье, что ему, к глубочайшему его стыду, лишь граничащая с помешательством верность Эрменегильды открыла все вероломство его помыслов по отношению к другу и что единственное для него спасение в том, чтобы бежать отсюда как можно скорее. Граф Непомук ничегошеньки не понял, решил только, что безумные фантазии Эрменегильды передались теперь и молодому человеку, но как он ни старался ему это втолковать, все было тщетно. Чем настойчивей убеждал он Ксаверия в необходимости исцелить Эрменегильду от всех огорчительных причуд и, следовательно, увидеться с нею, тем решительней противился Ксаверий. Препирательствам был положен скорый конец, когда Ксаверий, будто гонимый невидимой могущественной силой, опрометью ринулся вниз по лестнице, вскочил в экипаж и умчался прочь.
Граф Непомук, донельзя огорченный и раздосадованный поведением Эрменегильды, больше о ней не заботился; так и случилось, что она много дней провела запершись в своей комнате, в обществе одной лишь камеристки, и никто ей не докучал.
В один прекрасный день, когда Непомук сидел у себя в кабинете, погруженный в глубокие раздумья, весь под впечатлением подвигов того мужа, коему поляки тогда поклонялись, словно языческому кумиру, дверь вдруг отворилась, и в комнату вошла Эрменегильда – в траурном облачении, под глубоко ниспадавшим вдовьим покрывалом. Медленной торжественной поступью приблизилась она к графу, опустилась пред ним на колени и заговорила дрожащим голосом:
– О отец мой! Граф Станислав, мой возлюбленный супруг, ушел в мир иной… Он пал героем в кровавой битве; пред тобою его злополучная, безутешная вдова!
Граф Непомук тем более почел это за новый приступ душевного недуга Эрменегильды, что накануне как раз получено было известие о выздоровлении графа Станислава. Он ласково поднял Эрменегильду с колен, приговаривая:
– Успокойся, милая дочь моя, Станислав в добром здравии, он скоро примчится в твои объятия!
Тут Эрменегильда тяжко вздохнула, будто перед кончиной, и, терзаемая невыносимой мукой, без чувств откинулась на подушки софы рядом с отцом. Но уже через несколько секунд она снова пришла в себя и заговорила с удивительным спокойствием и самообладанием:
– Позволь, дорогой мой отец, рассказать тебе, как все случилось; ты должен знать это – и тогда ты поймешь, что пред тобою в самом деле вдова графа Станислава Р. Узнай же, что неделю назад, с наступлением сумерек, отправилась я в павильон на южной стороне нашего парка. Все мое существо, все мои мысли обращены были к любимому; и, сидя в павильоне, я почувствовала, что глаза мои непроизвольно закрываются и я погружаюсь – нет, не в сон, а в некое странное состояние, которое я не могу назвать иначе, как сон наяву. Но вскоре вокруг меня будто засверкали молнии и загрохотали громы, послышался неистовый шум битвы, совсем рядом раздавались выстрел за выстрелом. Я очнулась от своего забытья, и каково же было мое изумление, когда я обнаружила, что нахожусь в воинской палатке. Предо мной стоял на коленях он сам… мой Станислав! Я заключила его в объятия, прижала к груди. «Благодаренье Господу, – воскликнула я, – ты жив, ты мой!» А он сказал, что я сразу после обручения погрузилась в глубокий обморок, – и я, глупая, только при этих его словах вспомнила, что отец Киприан – а он как раз в эту минуту направлялся к палатке – нас только что обвенчал в часовне, находившейся неподалеку, обвенчал под грохот орудий и грозный гул близкого сражения. Не могу описать того блаженного чувства, с каким я вновь обняла супруга; неведомый дотоле восторг, радость осчастливленной женщины пронизала все мое существо… я будто впала в беспамятство… Но тут вдруг ледяным холодом дохнуло на меня – я открыла глаза – о ужас! Вокруг кипела неистовая сеча – предо мною пылала палатка, из которой меня, вероятно, успели вынести, – Станислав в кольце вражеских всадников – друзья бросаются ему на помощь – но поздно! Один из всадников наносит ему удар со спины и повергает наземь с коня!
Тут Эрменегильда, сокрушенная непереносимым горем, снова потеряла сознание. Непомук поспешил было за подкрепляющими средствами, но они не понадобились: поразительным усилием воли Эрменегильда взяла себя в руки.