Страница 86 из 98
В глубоком молчании, с опущенным долу взглядом приняла она его в своих покоях. Ксаверий приблизился к ней тихим, неуверенным шагом, сел напротив софы, на которой она сидела, но, подавшись со стула вперед, он больше стоял пред ней на коленях, нежели сидел, и в самых трогательных выражениях, таким тоном, будто принужден был сам себя обвинять в тягчайшем преступлении, умолял ее не возлагать на него вину за ошибку, случайно позволившую ему испытать блаженство, уготованное его возлюбленному другу. О нет, не его – самого Станислава обнимала она в блаженный миг свидания. Он передал ей письмо и начал рассказывать о Станиславе: как он с поистине рыцарской верностию даже и в кровавых битвах вспоминал о даме своего сердца, как он хранил в своей груди пламенную любовь к свободе и отечеству и прочее. С оживлением и жаром рассказывал Ксаверий – и увлек своей повестью Эрменегильду: весьма скоро преодолев всякую робость, она неотрывно смотрела на него чарующим взором своих прекрасных глаз, так что он, новый Калаф, пораженный взглядом Турандот, весь трепеща от несказанного блаженства, лишь с трудом удерживал нить повествования. Сам того не сознавая, в мучительных попытках противоборствовать страсти, что готова была снова разгореться ярким огнем, он увлекся пространным описанием сражений. Он говорил о кавалерийских атаках – о прорванных фронтах – о захваченных батареях. Эрменегильда нетерпеливо прервала его, воскликнув: «Ах, довольно о кровавых сценах этого адского действа! Скажи мне… Скажи мне только, что он любит меня, что мой Станислав любит меня!»
Тогда Ксаверий, вдруг поддавшись дерзновению, схватил руку Эрменегильды и страстно прижал ее к груди. «Так слушай же его самого, твоего Станислава!» – вскричал он, и из уст его полились заверения самой пылкой любви, на какую только способна безумная, испепеляющая страсть. Он упал к ногам Эрменегильды, она заключила его в объятия, – но когда он, мгновенно вскочив, прижал ее к груди, его вдруг резко оттолкнули. Эрменегильда устремила на него странно неподвижный взгляд и глухим голосом произнесла: «Самонадеянный паяц! Даже если я оживлю тебя теплом своей груди, ты все равно не станешь Станиславом! Ты никогда им не станешь!» И, сказавши это, она тихим, медленным шагом удалилась из комнаты.
Слишком поздно осознал Ксаверий свою опрометчивость. Что он до безумия влюблен в Эрменегильду, нареченную своего друга и родича, – это он понимал слишком ясно, однако ясно ему было и то, что с каждым шагом, который он решится предпринять в пользу безрассудной своей страсти, он лишь тем горше будет упрекать себя в вероломном предательстве по отношению к другу. Он принял героическое решение тотчас же уехать, не повидавшись с Эрменегильдой, и даже настолько преуспел в его осуществлении, что в следующую минуту уже приказал укладывать свои вещи и запрягать лошадей. Граф Непомук несказанно удивился, когда Ксаверий стал с ним прощаться, и всячески пытался удержать его; но с твердостию, вызванной скорее неким судорожным усилием, нежели подлинной силою духа, Ксаверий стоял на своем, заверяя, что особые обстоятельства понуждают его уехать. Уже застегнувши портупею, с походной фуражкою в руке стоял он посреди комнаты, слуга с плащом ждал в передней, у ворот нетерпеливо ржали кони.
Тут вдруг растворилась дверь, и вошла Эрменегильда; с неописуемой грацией приблизилась она к графу и, одарив его самой пленительной улыбкой, молвила: «Вы уезжаете, милый Ксаверий? А я надеялась еще столько услышать о возлюбленном моем Станиславе!.. Знаете ли вы, что ваши рассказы доставляют мне чудное утешение?» Залившись краской, Ксаверий опустил глаза; все уселись; граф Непомук снова и снова уверял, что никогда в последние месяцы не видел Эрменегильду столь радостной и оживленною. По его знаку – уже подошло время – накрыли стол к ужину, в этой же комнате. Благороднейшее венгерское вино заискрилось в бокалах, и, с пылающими щеками, Эрменегильда отпила глоток из полного кубка и провозгласила тост, в память возлюбленного, за свободу и отечество… «Ночью я уеду», – подумал про себя Ксаверий и даже спросил по окончании ужина, заложен ли экипаж. «Экипаж?» – удивился слуга. Оказалось, что он давно уже, по приказанию графа Непомука, распряжен и поставлен в сарай, лошади кормятся, а Войцек храпит на соломе. Пришлось Ксаверию смириться.
Неожиданное явление Эрменегильды убедило графа, что остаться ему не только возможно, но будет даже и благоразумно и приятно, а вслед за этим убеждением пришло и другое: прежде всего надобно побороть самого себя, то есть совладать с порывами собственной страсти, ибо они, возбуждая и без того болезненное состояние духа Эрменегильды, в конечном счете наибольший урон принесут лишь ему, Ксаверию. Каким образом все сложится дальше (так заключил Ксаверий свои рассуждения), захочет ли сама Эрменегильда, пробудясь от своих грез, предпочесть отрадное настоящее мрачному будущему – это все зависит от сочетания взаимовлияющих обстоятельств, и ни о какой неверности, ни о каком нарушении долга дружбы тут думать не стоит.
Когда Ксаверий на другой день снова увидел Эрменегильду, он сумел и впрямь подавить свою страсть, тщательно избегая самомалейших порывов чувства, кои могли бы взбудоражить его чересчур горячую кровь. Оставаясь в границах наистрожайших приличий, порою держась даже ледяной церемонности обращения, он лишь придавал беседе аромат той галантности, что в подслащенном виде преподносит женщинам самый губительный яд. Этот двадцатилетний юноша, совершенно неопытный в делах любви, но руководимый безошибочным чутьем на греховное, развил постепенно искусство опытного соблазнителя. Говорил он исключительно о Станиславе, о его невыразимой любви к милой невесте, но ухитрялся всегда сделать так, чтобы сквозь разожженное этими речами пламя просвечивал его собственный образ, так что Эрменегильда, в крайнем смятении, и сама не знала, как разделить оба эти образа – отсутствующего Станислава и наличествующего Ксаверия. Весьма скоро до глубины души взволнованная Эрменегильда уже и не могла обходиться без общества Ксаверия, и их теперь почти все время видели вместе, словно парочку воркующих любовников.