Ночные этюды

– Да исполнится воля Всевышнего! – произнесла она глухим, торжественным голосом. – Не подобает мне причитать и стенать; мой долг – оставаться верной супругой до гроба, и никакие мирские узы не разлучат меня с ним. Скорбеть о нем, молиться за его и наше общее спасение – вот отныне мой удел, и ничто меня от него не отвратит.

Граф Непомук имел все основания полагать, что подспудный гнет безумия, тяготивший душу Эрменегильды, нашел себе выход в том лихорадочном видении, и, поскольку тихая, монашески-умиротворенная скорбь ее о супруге не грозила никакими новыми бурными и опасными вспышками, он вполне примирился с этим новым состоянием, коему, как он был уверен, скорое прибытие графа Станислава положит конец. Если же случалось Непомуку иной раз обмолвиться о фантазиях и видениях, Эрменегильда горько усмехалась, а потом прижимала к губам золотое кольцо, которое носила на пальце, и орошала его горючими слезами. С удивлением заметил Непомук, что кольцо это и впрямь было совсем ему незнакомым: он никогда прежде не видел его у дочери; но так как возможны были тысячи случаев, вследствие коих оно могло оказаться у ней, то ему даже и в голову не пришло провести дальнейшие изыскания.

Важнее было для него пришедшее дурное известие, что граф Станислав попал в плен к врагам. Эрменегильдой же овладел какой-то новый недуг; часто жаловалась она на странное ощущение: его вроде бы и болезнью не назовешь, но оно токами непонятной дрожи пронизывает все ее существо.

Как раз в это время прибыл князь Ц. со своею супругой. Княгиня, когда преждевременно скончалась мать Эрменегильды, заступила в жизни девочки ее место и уже по этой причине была сейчас встречена Эрменегильдой с дочерней радостью и преданностью. Эрменегильда открыла достойной даме свое сердце и с горечью пожаловалась на то, что, хотя она располагает убедительнейшими доказательствами истинности всех обстоятельств, касающихся ее действительного обручения со Станиславом, ее все-таки считают полупомешанной мечтательницей. Княгиня, обо всем предуведомленная и убежденная в душевном расстройстве Эрменегильды, остерегалась, однако, ей противоречить; она ограничилась заверениями, что время все прояснит и что ей следует лишь в благочестивом смирении уповать на волю Божию. Более насторожилась княгиня, когда Эрменегильда заговорила о своем физическом состоянии и стала описывать странные недомогания, все более ее смущавшие. Все обратили внимание, что княгиня начала с самой опасливой заботой следить за Эрменегильдой и что ее озабоченность возрастала тем более, чем заметнее Эрменегильда стала вдруг оправляться от своего недуга. Смертельно бледные щеки и уста вновь порозовели, в глазах исчез пугающий мрачный огонь, взгляд стал спокойным и мягким, прежде исхудалые формы все более округлялись – короче говоря, Эрменегильда снова цвела юностью и красотой. Однако княгиня, казалось, пуще прежнего тревожилась за ее здоровье; стоило только Эрменегильде вздохнуть или просто чуть побледнеть, как княгиня, с мучительной тревогою на лице, тут же приступалась к ней с вопросами: «Что с тобой, дитя мое? Как ты себя чувствуешь? Что ты чувствуешь?»

Однажды граф Непомук, князь и княгиня в очередной раз держали совет, как быть дальше с Эрменегильдой и овладевшей ею навязчивой идеей, что она вдова Станислава.

– Увы, – сказал князь, – опасаюсь, что ее безумие неизлечимо; ведь физически она совершенно здорова и, стало быть, тем успешнее питает расстройство своей души. Да, да, – продолжал он, бросив взгляд на княгиню, которая сидела с застывшей скорбною улыбкой на устах, – она совершенно здорова, хотя ее с чрезмерным тщанием – и явно ей не на пользу – пестуют, балуют и запугивают, как больную.

Княгиня, задетая этими словами, посмотрела графу Непомуку прямо в глаза и резко перебила мужа:

– Вовсе нет! Эрменегильда не больна, но, не считай я решительно невозможным, что она способна была так оступиться, я бы выразила твердое убеждение, что она готовится стать матерью.

С этими словами она встала и удалилась из комнаты. Как громом пораженные, уставились граф Непомук и князь друг на друга. Князь, первым обретя дар речи, заявил, что супруга его подчас тоже бывает подвержена весьма странным наваждениям. Но граф Непомук ответствовал очень серьезно:

– Княгиня права в том, что подобный проступок со стороны Эрменегильды решительно невозможен. Но послушай, что я тебе скажу. Вчера, когда я увидел Эрменегильду – она шла поодаль, – у меня у самого пронеслась в голове сумасбродная мысль: «Гляди-ка, наша молодая вдова в тягости!» А ведь эта мысль могла быть порождена только видом ее фигуры! Теперь, когда ты это услышал, ты едва ли удивишься тому, что слова княгини меня весьма озадачили, встревожили и, чего уж говорить, напугали!

– В таком случае, – отвечал князь, – надобно призвать врача или повитуху. Они либо опровергнут суждение княгини – возможно, слишком поспешное, – либо подтвердят наш позор.

В течение нескольких дней они колебались, не зная, на что решиться. Обоим вид Эрменегильды внушал подозрения, и окончательное решение они предоставили княгине. Та резко воспротивилась вмешательству врача – он, чего доброго, еще окажется болтливым, – а касательно другой помощи сказала, что она если и понадобится, то лишь месяцев через пять.

– Какой такой помощи? – в ужасе вскричал граф Непомук.

– Да, – возвысив голос, отвечала княгиня, – никаких сомнений больше быть не может. Либо Эрменегильда самая отъявленная лгунья, какой еще не видел свет, либо тут замешана некая неисповедимая тайна… Короче говоря, она в положении!

Окаменев от ужаса, граф Непомук лишился дара речи; потом, неимоверным усилием взяв себя в руки, он стал заклинать княгиню любой ценой выведать у Эрменегильды имя того несчастного, что навлек на их семейство неизгладимый позор.

– Эрменегильда, – сказала княгиня, – еще не подозревает, что я догадалась о ее состоянии. Все решится в ту минуту, когда я ей об этом скажу. Будучи застигнута врасплох, она либо сбросит лживую маску, либо же каким-то чудодейственным образом раскроется ее невиновность – хотя я даже и помыслить не могу, как это может случиться.

Не далее как вечером того же дня княгиня оказалась наедине с Эрменегильдою, чье материнство обнаруживалось с каждым часом все очевиднее. И тут княгиня, взяв обе руки бедняжки в свои, пристально посмотрела ей в глаза и сказала, как отрубила:

– Милочка, да ты в положении!