Страница 83 из 98
Хоть событие это и давно предвиделось, нагрянуло оно как бы нежданно, а его последствия решительно переменили отношение домочадцев к незнакомке, до сих пор зловещим тягостным бременем лежавшее у всех на душе. Казалось, младенец, словно вестник искупления, снова возвращал Селестину в человеческий круг. Новое состояние не позволяло ей с прежней строгостью предаваться аскетическим бдениям, и, так как в своей беспомощности она принуждена была допускать к себе людей, любовно о ней заботившихся, она и привыкала к ним все больше и больше. А хозяйка, получившая возможность обихаживать больную (она собственноручно варила ей сытные бульоны и приносила в комнату), за всеми этими попечительными хлопотами и думать забыла о недобрых мыслях, кои прежде вызывала в ней таинственная постоялица. Она уже не питала опасений, что ее честное жилище служит пристанищем порока. Старик же не помнил себя от радости, он даже помолодел, а младенца пестовал, словно родного внука, и, как и остальные домочадцы, окончательно свыкся с тем, что Селестина не снимала вуали, даже и во время родов. С повитухи она взяла клятву, что, буде ей придется впасть в бесчувствие, вуаль никоим образом не должна сниматься, разве что в случае смертной угрозы, да и тогда только ею самой, повитухой, и никем другим. Не подлежало сомнению, что старая повитуха видела Селестину без вуали, но она об этом не обмолвилась ни словом, сказала только: «Видать, бедняжке надобно так укрываться».
Спустя несколько дней из монастыря кармелитов пришел монах и окрестил младенца. Беседа его с Селестиной, строго с глазу на глаз, длилась более двух часов. Из комнаты доносились его истовые увещевания и молитвы. А после его ухода Селестину нашли сидящей в кресле, с дитятею на коленях; на плечики младенца накинута была монашеская ряска, на груди висел образок с агнцем Божиим.
Прошли недели, месяцы, а никто не являлся за Селестиной и младенцем, как на то надеялся бургомистр и как ему было обещано князем Ц. Она могла бы и совершенно войти в мирный семейный круг, когда б не злосчастное покрывало, всякий раз пресекавшее последний решающий шаг к дружескому сближению. Старик решился простосердечно высказать это самой незнакомке, но, когда она глухим торжественным тоном ответствовала: «Лишь на смертном одре падут эти покрывала!» – он умолк и снова горячо пожелал в душе, чтобы поскорей появился экипаж с аббатисою.
Настала весна, семейство бургомистра возвращалось после прогулки домой с букетами цветов, из коих самые красивые предназначались благочестивой Селестине. Только отперли они входную дверь, как к дому подскакал всадник и, в крайнем возбуждении, начал спрашивать, где ему найти бургомистра. Старик ответствовал, что он и есть бургомистр и стоит перед своим домом. Тогда всадник соскочил с коня и, привязав его к столбу, с громким возгласом: «Она здесь!» – ринулся в дом и взлетел вверх по лестнице. Послышался стук двери и испуганный вскрик Селестины. Старик, охваченный ужасом, поспешил вслед за всадником.
Глазам его представилась такая картина. Всадник – как теперь очевидно было, офицер французской пехотной гвардии, украшенный многими орденами, – выхватил младенца из колыбели и держал его в левой руке, укрытой плащом; в правую же вцепилась Селестина, изо всех сил старавшаяся оттащить похитителя от колыбели. Отбиваясь от нее, офицер нечаянно сорвал покрывало – и мертвенно-недвижный, мраморно-белый лик, затененный черными локонами, глянул на него, испепеляя огненными стрелами из глубоких темных глазниц, а с недвижных полуоткрытых уст срывались душераздирающие жалобные вопли. Тут только понял старик, что Селестина носила на лице плотно прилегающую белую маску.
– Чудовище! – вскричал офицер. – Ты хочешь, чтоб и меня заразило твое безумие? – и вырвался из ее рук с такою силой, что Селестина упала на пол. Тогда она, обхватив его колена, с невыразимой болью, тоном, разрывающим сердце, взмолилась:
– Оставь мне дитя! О, не лишай меня надежды на вечное блаженство! Христом Богом, Пресвятой Девой тебя молю – оставь мне дитя! О, мое дитя!
И при всех этих причитаниях не шевелился ни единый мускул, недвижны были уста на мертвенно-стылой маске, так что у старика, у его жены, у всех, кто набежал в комнату, от ужаса кровь заледенела в жилах!
– Нет! – кричал офицер словно в пароксизме отчаяния. – Нет, бесчеловечная, неумолимая душа! Ты сумела вырвать сердце из этой груди, но я не позволю, чтобы в дьявольском помрачении своем ты сгубила еще и это существо, этот утешительный перст на кровоточащую рану!
Еще крепче прижал офицер младенца к груди, так что тот громко заплакал, а Селестина тогда разразилась глухими стенаниями, почти воем:
– Кару на тебя… Да постигнет тебя небесная кара… Убийца!
– Прочь! Прочь! Сгинь, исчадие ада! – вскричал офицер и, конвульсивным движением ноги оттолкнув Селестину в угол, устремился к двери. Бургомистр заступил было ему дорогу, но он, выхватив из кармана пистолет, наставил дуло прямо на старика и с криком: «Пулю в лоб тому, кто дерзнет отнять ребенка у отца!» – ринулся вниз по лестнице, взмахнул на коня, не выпуская ребенка из рук, и галопом умчался прочь.
Сердобольная хозяйка, донельзя встревоженная тем, что станется с Селестиной и что теперь вообще с ней делать, переборола свой ужас пред страшной маскою смерти и поспешила в светелку на помощь несчастной. Каково же было ее удивление, когда она нашла Селестину безмолвно и недвижно стоящею посреди комнаты, подобно статуе, с бессильно свисавшими руками. Она попробовала заговорить с нею – ни слова в ответ. Не в силах выносить долее вид маски, она набросила на нее покрывало, подобрав его с полу, – ни единого движения в ответ. Селестина впала в состояние остолбенения, была словно автомат, и это наполнило сердце хозяйки новым страхом и новой мучительной тревогой; с жаром молила она Господа, чтоб избавил он ее наконец от зловещей гостьи.
Просьба ее в то же мгновение была услышана, потому что у ворот дома остановился экипаж, тот самый, на коем привезена была Селестина. Из него вышла аббатиса, а с нею князь Ц., высокий благодетель престарелого бургомистра. Узнавши о том, что произошло, он молвил очень мягким и спокойным голосом: «Что ж, стало быть, мы опоздали. Видно, такова Господня воля». Селестину увели вниз; по-прежнему застылая и онемелая, без единого признака собственной воли, тем паче своеволия, дала она себя увести и усадить в карету, быстро умчавшуюся. А у старика и всего его семейства на душе было так, словно наконец-то они очнулись от тяжкого, дурного сна, их угнетавшего.