Страница 84 из 98
Вскоре после того, как в доме А-ского бургомистра произошли описанные события, в цистерцианском женском монастыре в О. была с необычными почестями погребена некая сестра-мирянка, и прошел неясный слух, что мирянка эта была графиней Эрменегильдой К., о коей полагали, что она уехала в Италию с сестрою своего отца, княгиней Ц. В это же время в Варшаве объявился граф Непомук К., отец Эрменегильды, о коем стало известно, что он, сохранив за собою лишь небольшое имение на Украине, все свои остальные – и весьма обширные – поместья отказал по дарственной в полное владение двум сыновьям князя Ц., своим племянникам. Будучи спрошен однажды о наследной доле своей дочери, он возвел печальные, полные слез глаза к небесам и глухо ответствовал: «Она уже обрела свою долю!» Нимало не обинуясь, он подтвердил слухи о кончине Эрменегильды в монастыре О. и поведал о злосчастном роке, тяготевшем над нею и до срока сведшем ее, страдалицу и мученицу, в могилу. Многие патриоты, удрученные, но не сломленные крушением отчизны, не раз еще пытались потом вовлечь графа в новые тайные союзы, ставившие своей целью восстановление польского государства, но нашли они не пылкого воителя за свободу и отечество, прежде с неколебимым мужеством поддерживавшего любое дерзновенное начинание, а беспомощного, терзаемого мукою старца, который, отдалившись от всех мирских дел, помышлял лишь о том, чтобы схоронить себя в глубочайшем и полном одиночестве.
А в былые времена, когда, после первого раздела Польши, подготовлялось восстание, родовое поместье графа Непомука К. служило местом тайных собраний для патриотов. Там во время торжественных трапез воспламенялись сердца на борьбу за возрождение падшей отчизны. Там, подобно ангельскому посланнику небес, благословляющему святое дело, появлялась Эрменегильда в кругу юных героев. По обыкновению женщин своей отчизны, она принимала живейшее участие во всем, даже и в политических обсуждениях, и, глубоко проникая в суть обстоятельств и верно их оценивая, она в свои неполные семнадцать лет, часто противу общего гласа, высказывала суждения, отличавшиеся самой необычайной рассудительностью и большею частию решавшие дело. А рядом с нею никому другому не был столь свойствен дар мгновенного проникновения в суть вещей и на редкость вразумительного и четкого ее изъяснения, как графу Станиславу Р., пылкому, талантливому юноше двадцати лет от роду. Часто приходилось Эрменегильде и Станиславу наедине в горячих спорах обсуждать насущные дела патриотов, проверять, принимать или отвергать одни предложения, выставлять другие, и нередко даже многоопытные мужи, умудренные в государственных делах, собравшись на совет, признавали результаты оных обсуждений между девушкой и юношей за самое толковое и разумное, что надлежало предпринять.
При таком положении дел сама собой зародилась и взлелеялась мысль о более тесном союзе между молодыми людьми, в чьих удивительных дарованиях все видели залог грядущего спасения отчизны. Породнить оба семейства представлялось в политическом рассуждении тем более важным, что они, по расхожему мнению, одушевлялись различными интересами, подобно многим другим польским фамилиям в ту пору. Эрменегильда, проникшись этим убеждением, восприняла предназначенного ей супруга как дар отчизны, и патриотические собрания в поместье ее отца увенчаны были торжественным обручением.
Как известно, поляки потерпели неудачу; поражение Костюшко ознаменовало крах предприятия, вдохновлявшегося самонадеянностью и слишком нерасчетливым упованием на рыцарскую верность. Граф Станислав, коему самой его военной карьерой, молодостью и отвагой предназначено было место в войске, сражался как лев. Еле избежав позорного плена, смертельно раненный, вернулся он с поля битвы. Одна лишь мысль об Эрменегильде привязывала его теперь к жизни, в ее объятиях надеялся он найти утешение и вновь обрести утраченную надежду.
Не успев еще как должно оправиться от своих ран, поспешил он в поместье графа Непомука – чтобы там получить новую, горчайшую рану. Эрменегильда встретила его презрительною издевкою. «И это герой, намеревавшийся принять смерть в боях за отчизну?» – воскликнула она, завидев его; в неразумном ослеплении своем она будто принимала жениха за одного из тех рыцарей-паладинов легендарных времен, что одним своим мечом уничтожали целые полчища врагов. Граф пытался убедить ее, что не в силах человеческих было противостоять яростному всепоглощающему потоку, обрушившемуся на отечество, он молил и заклинал ее всею силою пламенной любви – ничто не помогало; Эрменегильда – как будто лишь неистовою сумятицей государственных и политических смут способно было воспламениться ее ледяное сердце – осталась при своем решении: она отдаст свою руку графу Станиславу лишь тогда, когда будут изгнаны чужеземцы из отчизны.
Слишком поздно понял граф, что Эрменегильда никогда его не любила, – равно как и осознал, что условие, ею выставленное, либо вообще никогда не осуществится, либо осуществится лишь по прошествии немалого времени. Дав возлюбленной клятву верности до гробовой доски, он покинул ее и поступил на службу к французам, вскоре отправившись вместе с их армией в итальянскую кампанию.
О польских женщинах идет молва, что их натура чрезвычайно прихотлива и переменчива. Глубокое чувство, самозабвенное легкомыслие, стоическое самоотвержение, пылкая страсть, ледяная холодность – все это, в беспорядке перемешанное в глубинах души, порождает на поверхности причудливо-зыбкое мельтешенье, игру – так неверными бликами мерцают вечно бегущие волны ручья, всколыхнутого в самых глубинах.