Страница 82 из 98
– Ох, – молвила хозяйка, – боюсь, что мы приложим руку к сокрытию тяжкого греха; ведь знатные господа на такое куда как горазды!
Не успел старик на это ничего возразить, как из комнаты вышла дочь и позвала его к даме: та очень хотела бы отдохнуть и просит сопроводить ее в отведенные ей покои. Старик еще загодя со всем возможным тщанием обустроил две светелки в бельэтаже и был немало озадачен, когда Селестина спросила, не располагает ли он, помимо этих комнат, еще одною, коей окна выходили бы во двор. Он ответствовал, что таковой не располагает, добавил только по совести, что есть, правда, еще одна комнатка с окном в сад, но ту уж и комнатой-то едва ли назовешь, так, темная каморка; в нее уставятся разве что кровать, стол да стул – как в самой убогой монастырской келье. Селестина сразу пожелала осмотреть эту комнатку и, едва переступив порог, заявила, что именно это помещение всецело отвечает ее желаниям и потребностям, что она будет жить здесь, и нигде иначе, и сменит эту комнату на большую лишь тогда, когда для ее состояния понадобится помещение более просторное вместе с сиделкою.
Если старик уже сейчас сравнил эту тесную каморку с монастырской кельей, то на другой день она и впрямь стала таковой. Селестина повесила на стенку образок Девы Марии, а под ним, на старый деревянный стол, поставила распятие. Вся постель ее состояла из соломенного матраца и грубого шерстяного одеяла, и ни о какой другой утвари, кроме деревянной табуретки да еще одного маленького стола, Селестина и слышать не желала. Хозяйка, совершенно примиренная с незнакомкою неизбывным горем, выражавшимся во всех чертах ее, все старалась, как водится, ее развлечь и ободрить, но та в самых трогательных выражениях попросила не нарушать ее одиночества, в коем она, всеми помыслами обратившись к Богоматери и святым угодникам, только и найдет себе утешение. Каждый божий день, лишь засветает, отправлялась она к заутрене в монастырь кармелитов; остаток же дня, похоже, всецело посвящала неусыпным бдениям и молитвам, ибо когда б ни возникала надобность навестить ее в ее каморке, она либо молилась, либо читала священные книги. Никакой еды, кроме овощей, она не признавала, никакого питья, кроме воды, и лишь самые настоятельные напоминания хозяина о том, что ее положение и существо, в ней живущее, требуют пищи более основательной, заставляли ее иной раз принять мясного бульону или глотнуть толику вина.
Эта строгая монашеская жизнь, хоть каждый в доме и считал ее покаянием за совершенный грех, в то же время внушала искреннее сострадание и глубокое почтение, чему немало способствовали благородство всего облика незнакомки и неотразимое изящество ее манер. Однако ж и нечто жутковатое примешивалось к чувствам, возбуждаемым святою страдалицей, ибо никогда, ни при каких обстоятельствах не снимала она вуали, так что никому не удавалось увидеть ее лица. Общались с нею лишь старик да женская половина семейства, а те ни разу в жизни не покидали пределов своего городка и, стало быть, никоим образом не могли узнать лица, прежде ими не виденного, и тем обнаружить скрываемую тайну. К чему тогда, спрашивается, такие предосторожности?
Ретивая женская фантазия не преминула сочинить леденящую историю. Ужасная отметина (так гласила легенда), борозда от когтя диаволова, обезобразила лицо незнакомки – оттого и густая вуаль. Старику стоило немалых усилий пресечь эти россказни и добиться того, чтобы хоть у его собственных ворот не судачили таким манером о таинственной жилице, чье пребывание в бургомистровом доме, разумеется, не укрылось от жителей городка. Не остались незамеченными и ее хождения в монастырь кармелитов, так что люди весьма скоро стали называть ее бургомистровой Черной Гостьей, с каковым прозвищем, понятное дело, само собою связывалось представление о существе сверхъестественном, сродни привидению.
Однажды, по прихоти случая, когда бургомистрова дочка принесла незнакомке ее скудную трапезу, порывом сквозняка подняло вуаль; быстрее молнии отвернулась незнакомка, так что уже в следующую секунду девочке не видно было ее лица. Но спустилась она оттуда бледнее плата и вся дрожала. Нет, не обезображенная личина явилась ей; но подобно тому, как ее матери прежде смертельная бледность, так ей теперь открылась мраморная белизна лика, на коем только глубокие темные глазницы сверкали странным огнем. Многое из этого рассказа старик справедливо приписал детскому воображению, но, говоря по чести, на душе у него было как и у всех; он желал бы как можно скорей избавить свой дом от тягостного присутствия загадочной гостьи, несмотря на все выказываемое ею благочестие.
Вскоре после этого старик однажды ночью разбудил супругу и сказал ей, что вот уже несколько минут, как ему слышатся тихие завывания и стоны, по временам стук, и похоже, что доносится все это из каморки Селестины. Жена, вмиг смекнувши, что сие означает, поспешила в бельэтаж. Селестина, одетая, в полубесчувственном состоянии лежала на постели, и не оставалось сомнений, что время родить подошло. Быстро сделаны были все загодя продуманные приготовления, и не успели глазом моргнуть, как на свет появился здоровый прелестный малец.