Страница 43 из 65
А после вышел, оставив Комынина в одиночестве.
Старик перевел дыхание. Обстановка была та же самая, что и до его отъезда, и это подействовало успокаивающе. Свечи были зажжены, окно занавешено, кровать аккуратно застелена, в углу находился умывальник, висели полотенца, а на столе стояли тарелки с едой и кувшин с каким-то напитком.
«Все хорошо», – сказал себе Иван Павлович, а потом обернулся и запер дверь на задвижку. Так-то лучше. Спокойнее.
Конечно, он разволновался, но это вполне понятно и объяснимо: перенесенная недавно болезнь, изматывающая дорога, удручающее состояние любимого племянника. Необходимо освежиться, поесть, выспаться, утром все будет выглядеть иначе. Он отдохнет, а после примет все необходимые меры, чтобы как можно скорее увезти Володю с острова.
«Скоро ему станет лучше», – вспомнил он слова Солодникова.
«Вот заберу моего мальчика от вас – и станет!»
Иван Павлович умылся, вытер руки. Карманные золотые часы на длинной цепочке – подарок отца – показывали почти полночь. Надо бы лечь, поздно уже. Или сначала желательно перекусить, чтобы набраться сил?
Старик подошел к столу, отодвинул стул и хотел было сесть, но тут услышал шорох. Звук шел со стороны окна, и ему подумалось, что это могут быть мыши.
Однако, прислушавшись, Иван Павлович сообразил, что шорох доносится с улицы. Возможно, какое-то животное..
«На острове нет ни собак, ни кошек, даже и диких зверей нет!»
Стены домика были довольно тонкими, и Иван Павлович отчетливо слышал, что кто-то ходит вокруг, наступает на веточки, которые хрустко ломаются под ногами, приминает ступнями прошлогоднюю листву, касается пальцами стен.
Порадовавшись, что дверь заперта, старик на цыпочках подошел к окну. Может, это Володя? Нет, вряд ли он вышел: Солодников запер дверь.
Тогда Солодников или Варя? Тоже нет: зачем им кружить вокруг дома, какой в этом смысл?
Чья-то рука подергала входную дверь, и Иван Павлович еле сдержал вопль. Под угрозой смерти не стал бы он подходить, отпирать ее, спрашивать, кто там. Ему отчетливо представилось собственное одиночество: он, слабый, больной старик, заперт на острове, кругом – вода, а рядом – сумасшедший племянник и люди, от которых исходит угроза.
Снова звук снаружи. На сей раз – не то хрип, не то низкий, горловой стон. Тот, кто издавал его, стоял прямо под окном.
«Человек с ободранной кожей глядит в мое окно», – сказал безумец, и Иван Павлович содрогнулся.
Хриплый стон повторился снова, став громче, превратившись в завывание. Слышать это было невыносимо, но еще невыносимее – думать, кто может стонать и выть.
«Врага нужно знать в лицо!» – безапелляционно проговорил в голове Ивана Павловича голос давно умершего отца.
Это правда. Стоять и трястись – что может быть малодушнее, гаже? А если это несчастный безумный Володя выбрался в окошко и бродит по округе, перепуганный и потерянный? Вдруг он упадет в низину со ступеней и свернет себе шею? Чем тогда Иван Павлович сможет оправдаться, как сумеет успокоить свою совесть?
Старик решительно подошел к окну и раздвинул занавески.
Сначала даже не испугался: ему показалось, что на пятачке перед домом вправду стоит, запрокинув голову, глядя в небо, его племянник. Но потом Иван Павлович увидел, что человек этот выше, худощавее. Был он нагим и босым, седая луна бесстыдно освещала его тело – и Комынин видел, что оно изъедено, плоть тут и там обнажила кости, а темные волосы почти отвалились от черепа. Кожа мертвеца казалась влажной, и Иван Павлович понял, что перед ним утопленник.
Страшный гость опустил голову и уставился на старика пустыми глазницами. На месте носа чернела дыра, верхняя губа была объедена раками или рыбами, торчащие зубы напоминали речные камни. Узнать, кто перед ним, было невозможно, и все-таки Комынин не усомнился ни на миг.
Это был он, Петя! Старший брат, баловень судьбы и любимец женщин, балагур и весельчак, утонувший в Быстрой, близ этих мест, когда его сыну Володе не исполнилось и года.
Несчастный случай во время речной прогулки на пароходе: Петя был нетрезв и, видимо, упал ночью за борт, а обнаружили его исчезновение лишь поутру. Тело Пети искали, однако так и не нашли, пришлось хоронить пустой гроб.
«Нет! – Иван Павлович шарахнулся от окна, чувствуя, как по груди разливается огненная волна. – Не может быть!»
Покойник за окном ощерился в подобии улыбки, словно радуясь удачной шутке, как делал это при жизни. Только тогда Иван Павлович заметил, что мертвый брат явился к нему не в одиночестве.
За спиной его стояла толпа людей – или, вернее сказать, нелюдей? Теряя рассудок от ужаса, Комынин смотрел на молчаливые, неподвижные фигуры с повисшими вдоль тел руками, на облитые неверным лунным светом лица Глаши, повара и других слуг, которые, по словам проклятущего демона Солодникова и ведьмы-Вари, покинули остров.
В груди жгло все сильнее, и старик почти спокойно, точно это касалось не его самого, а кого-то другого, подумал, что умирает.
Свечи еще горели, и Иван Павлович, оглядевшись по сторонам, увидел, что обстановка в доме изменилась. Теперь все выглядело иначе, совсем не так, как некоторое время назад..
Кругом были грязь, пыль и запустение. На полу валялись обрывки бумаги, какое-то рванье, осколки битой посуды. Белье на постели было скомкано и испещрено пятнами, занавески напоминали тряпки, а еда на грязном столе давно сгнила, покрылась плесенью, источала омерзительный запах.
«А если бы я съел или выпил?» – От этой мысли старика затошнило.
Огоньки на кончиках свечей затрепетали на ветру: дверь и окно разом распахнулись.
«Я ведь запирал дверь!» – подумал Иван Павлович, но не успел осознать произошедшего до конца.
В оконный проем просунулась белая рука. Возле двери послышались шаркающие шаги, а минутой спустя..
Того, что случилось дальше, Иван Павлович, к счастью для него, увидеть уже не мог. Разрывающая грудную клетку боль стала такой сильной, что он более не мог терпеть ее, вдобавок накрепко сдавило горло. Старик широко разевал рот, отчаянно борясь за глоток воздуха, но это было бесполезно.
В голове полыхнуло оранжевым, и в этой вспышке сгорело все: мысли, опасения, надежды, чувства, страхи – вся жизнь Ивана Павловича.
«Помру сейчас – и ведь никто так никогда и не узнает, что случилось на Пропащем острове», – тоскливо подумал Комынин, и это была последняя посетившая его мысль.