Ловелас 8

26

Глядя в спины кинобоссам я специально засек по часам сколько понадобится времени, чтобы пятерых человек в смокингах облепило со всех сторон. Семь секунд! Рекорд…

Актриски в платьях с открытыми спинами, актёры, которых я не знал в лицо и которые всё равно шли первыми, какой-то тип в кремовом пиджаке с папкой под мышкой — с папкой!, в час ночи!, у бассейна!. Женщина лет сорока с мощным макияжем, которая перехватила Балабана за рукав и говорила ему в ухо, не отпуская. Двое молодых людей, слишком одинаково причёсанных, чтобы быть просто знакомыми.

Рыбы-прилипалы. В океане они висят на брюхе у акулы месяцами, кормятся с её стола и за это чистят ей кожу. И акула их терпит, потому что привыкла.

Занука уже вели к бару под локоть с двух сторон. Уорнер утонул в блондинках. И только Вассерман шёл сквозь всё это, как нож сквозь масло, — к нему не подошёл никто, и я в очередной раз отметил про себя, что это тоже своего рода репутация.

Я огляделся.

Гвидо стоял у поворота дорожки — в тёмном костюме, руки сложены, глаза работают. Второй его парень маячил у бассейна. Третьего я нашёл у входа в дом. Он туда не пускал никого из гостей.

Этого было мало.

А у бара, привалившись плечом к столбу навеса, стоял Хэнк Олсен с бутылкой содовой, и смотрел он не на бассейн и не на девушек. Он смотрел на меня. Поймал мой взгляд, чуть приподнял бутылку и кивнул: вижу, стою, работаю.

Хорошо.

Я прислонился к балюстраде и начал думать.

Дом открыт. В этом вся идея: «Ловелас» — это праздник, на который хочет попасть весь Голливуд и Калифорния. Но праздник, на который можно попасть кому угодно, через полгода превращается в проходной двор, а ещё через полгода — в место, куда приличные люди не ездят.

Решается это скучно и просто. Именные приглашения. Списки на воротах. Человек с папкой, который вычёркивает. Звезда приезжает — пожалуйста. Звезда приезжает с пятью сопровождающими, которых нет в списке, — сопровождающие ждут в машине.

Мы это заводили ещё в январе. Значит, кто-то отпустил вожжи.

Полли. Больше некому.

Я её не виню: она тут одна тянула поместье, заек, организацию вечеринок и, как выяснилось, ещё и кое-что “для Москвы”. Но вожжи придётся натянуть обратно, и разговаривать об этом надо завтра, на трезвую голову, и не здесь. И даже не с Полли. Надо просто вечеринки передать обратно в Ловелас. Там целый штат сотрудников, справятся. Ну и увеличить смены охраны.

И тут я увидел Ларри.

Он стоял у дальнего конца бассейна, и я его не сразу узнал.

Год назад это был долговязый студент в свитере с растянутым воротом, который таскал за мной макеты и боялся дышать при Китти. Сейчас на нём был отличный лёгкий костюм, рубашка с мягким воротничком, волосы уложены назад с пробором, и держался он так, будто родился в этом доме.

Правда, слегка покачивался.

И клеился к статной блондинке.

Девушка была хороша — высокая, в бирюзовом платье, с той гладкой, отработанной перед зеркалом посадкой головы, по которой в этом городе за сто шагов узнают начинающую актрису. Ларри что-то ей говорил, наклоняясь, и разводил руками. Видимо, демонстрировал размер банковского счета.

Попытка сблизиться, приобнять за талию не дала эффекта. Девушка допила шампанское, раздраженно отмахнулась от парня.

И пошла в сторону, где стоял Занук.

Парень остался, весь красный как рак. Вот же лузер.

— Ларри! — крикнул я.

Он обернулся, увидел меня, и лицо у него мгновенно поменялось: пьяная досада сошла, вернулся мой операционный директор.

— Иди сюда!

Он подошёл, достал серебряный портсигар с монограммой, вытащил папиросу. А ведь парень не курил. Эх, не там он ищет статус. Гробя здоровье, девок не подцепишь.

— Ты курить начал?

— Ага, еще в Нью-Йорке. Кстати, поздравляю! Здорово ты Маккарти…

— Понимаю.

Воспитывать его насчет табака? Нет, не то место.

— Рассказывай про группу.

Ларри тут же подобрался. Выпитое из него не ушло, но сдвинулось куда-то на задний план.

— Пластинка почти готова. Две вещи, обе с Ричардом на вокале: «Rock Around the Clock » и на обороте «Рокет 88». Записали в начале апреля демо, сейчас доводим — Брукс третью неделю мучает сведение, ему всё не нравится бас. Матрицу отдадим на завод в конце недели. Печатаем сразу и на сорок пять оборотов, и на семьдесят восемь: молодняк уже покупает маленькие, а автоматы в закусочных все ещё под большие.

— Тираж?

— Первый — двадцать пять тысяч. Брукс говорит пятьдесят, я говорю двадцать пять. Если разберут — допечатаем за десять дней.

— Нормально, — согласился я. — Дальше.

— Дальше выступления. — Ларри загнул палец. — Забукированы на три месяца вперёд. Всё лето расписано. Танцевальные залы, ярмарки округов, два парка аттракционов, один пирс в Санта-Монике. Сан-Диего, Финикс, Бейкерсфилд, Фресно, Сан-Хосе, Окленд. В августе зовут в Чикаго на две недели.

— Хорошо.

— Плохо, Кит.

— Почему?

Ларри вздохнул и потёр лоб.

— Потому что им нечего играть. У них восемь вещей с новыми песнями. Семь, Кит. Полноценное выступление — это час двадцать. Они уже сейчас на втором отделении играют «Рок эраунд зе клок» по второму разу, и публика пока не замечает, потому что пьяная. К июлю заметит.

— Ребята работают над новым?

— Работают. — Он поморщился. — Урывками. Утром репетиция, днём переезд, вечером концерт, ночью гостиница. У Ричарда в блокноте штук двадцать заготовок, он их напевает в автобусе, и они там же и умирают, потому что записать негде и некогда. Чак приносит рифы, Брукс их забывает к следующему городу.

Вот это была настоящая проблема. И, что приятно, решаемая.

— Ларри. Снимаем ранчо.

— Что?

— Ранчо. Где-нибудь в долине, часа полтора езды, чтобы никто не приезжал просто так. Дом, флигель, сарай под запись. Ставим туда пианино, аппаратуру, «Ампекс», два хороших микрофона, звукооператора на постоянно. Кухарку готовить. И запираем их там на месяц.

Ларри моргнул.

— На месяц?

— На месяц. Никаких концертов, никаких переездов, никаких девочек, никакого спиртного сверх разумного. Гонорар платим полностью, как за гастроли, чтобы никто не думал, что его наказали. Задача одна: к первому июня — пятнадцать готовых вещей.

— Пятнадцать?!

— Минимум четырнадцать. — Я пожал плечами. — Из них половину мы выбросим сами, потому что половина всегда выбрасывается. Останется семь-восемь приличных, и вот это уже второй альбом и два сингла. А если Ричард в блокноте не соврал — останется десять, и тогда мы закрыты до следующей весны.

Ларри смотрел на меня, и я видел, как он считает.

— Августовский Чикаго придётся двигать.

— Двигай.

— Ярмарки в июне отменять нельзя, там предоплата.

— Июнь оставь. Месяц берём с двадцать пятого апреля по двадцать пятое мая. И, Ларри, — я поймал его взгляд, — Озвучь все не как каторгу. Как подарок. Скажи им так: босс снял вам дом с бассейном, там жарят мясо и никто не орёт. Просто пишите.

— Тогда они месяц будут жарить мясо.

— Тогда поставь им норму. Две вещи в неделю, иначе премию режем. И скажи, что премия за каждую принятую песню — пятьсот долларов на группу.

— Вот это они поймут, — сказал Ларри с чувством.

— Что ещё?

Он помялся.

— Есть проблема внутри с цветом кожи.

— Рассказывай.

— В Бейкерсфилде хозяин зала в последний момент потребовал, чтобы Чак и Ричард не выходили в зал между отделениями. Совсем. Ни к бару, ни к публике. Я поругался, сошлись на том, что им отдельная комната и еду носят туда. Ричард сделал вид, что ему всё равно, а потом в автобусе два часа молчал, и это, Кит, страшнее, чем если бы он орал. — Ларри потёр шею. — В Фениксе не пустили в гостиницу. Ночевали в двух местах, белые в одной, чёрные в другой, через город. В Санта-Ане какой-то идиот из публики кинул бутылку.