Ловелас 8

16

Дальше день меня схватил и понёс.

В половине первого я всё-таки съел свой стейк — прямо в редакционной столовой на седьмом, под споры о тиражах. В час было совещание с Хефнером и главными редакторами четырёх нью-йоркских изданий. В два — с Мардж и Эстер по кварталу.

— Отчётность за март подбита, расчеты предварительные — финансовый директор разложила листы веером. — Окончательный будет через две недели, но плюс-минус процент.

— Слушаю.

— Совокупная выручка корпорации за март — девятнадцать миллионов семьсот тысяч.

Я присвистнул.

— Это на два и восемь миллиона больше февраля, — продолжала Мардж, — и на четыре с лишним миллиона больше марта прошлого года при том же составе активов. Чистая прибыль — два миллиона триста тысяч.

— Откуда такой прирост? Еще месяц назад были убытки

— Оттуда. — Она подвинула ко мне второй лист. — Реклама выросла на семнадцать процентов, и это не сезонное, я проверяла за пять лет. Рекламодатель пошёл обратно, потому что перестал бояться, что мы завтра рухнем.

— А тиражи?

Вот тут в разговор вступила Эстер, и глаза у неё загорелись.

— Тиражи, Кит, это отдельная песня. В апреле был рекорд по всем восемнадцати газетам — продали на сорок процентов больше обычного. Такого не было со дня победы над Японией.

— Похороны.

— Твои плёнки, — кивнула она.

— Манхоффа

— Неважно. — Эстер подалась вперёд. — Кит, ты понимаешь, что ты сделал? У нас были цветные кадры оттуда. Цветные! Ни у «Лайфа», ни у «Лука», ни у «Тайма» — ни у кого. Мы поставили разворот в четыре полосы, потом пустили в эфир на всех станциях в прайм, потом продали права двенадцати изданиям в Европе и трём в Латинской Америке.

— Синдикация принесла двести восемьдесят тысяч, — вставила Мардж. — Чистыми.

Я откинулся на спинку.

И все это стоило бутылку виски Мартину.

— И это только начало, — сказала Эстер. — Теперь будут вторые похороны, и там опять четверо сразу, и опять весь мир смотрит на Москву. Кит, скажи честно — у нас там была съёмка?

— Манхофф обещал. Надо его как-то отблагодарить.

Я подумал про Мартина, который прямо сейчас, наверное, уже складывает штатив в глубине комнаты на втором этаже посольства, окнами на Моховую.

— Давай подадим его на пулитцеровскую премию в номинации лучшая фотография года — предложила Эстер — Мы имеем право выдвинуть одного кандидата.

— Выдвигай. А кто там решает? Ральф и Герберт Пулитцер?

— Нет, нет — покачала головой Херст — Там все прозрачно, независимый комитет, открытое голосование, вручение в Колумбийском университете.

***

Дальше было совещание с Корриганом и юристами по партнёрским станциям, а самое сладкое осталось на вечер — рекламисты. Автомобильные концерны и авиакомпании запросили увеличить объём в вечернем прайме. Мардж, сидевшая рядом, молча пододвинула мне новый прайс. Да, в апреле мы сделаем три ляма чистыми!

Каждые полчаса кто-нибудь вбегал с новостью.

В шесть по телетайпу пришло, что сенатор не явился на заседание комиссии по этике Сената. В семь — что явился, но к прессе не вышел. В половине девятого ленты сообщили, что лидер большинства вызвал его к себе, и разговор продолжался сорок минут.

Наконец, передали официальное заявление спикера.

Сенат прекратил полномочия постоянной подкомиссии по расследованиям в существующем составе. Плюс стало известно про голосование.

Порицание. Резолюция принята большинством. Формулировка — про поведение, несовместимое с достоинством члена палаты.

Я перечитал ленту дважды.

И, честно говоря, не поверил.

Не в то, что это случилось, — а в то, как быстро. За один день. Такие вещи в этом городе не делаются за день, они делаются за полгода: сначала комитет, потом слушания, потом доклад, потом голосование. Которое еще и пять раз отложат.

Значит, всё было готово заранее.

Значит, бумага лежала у кого-то в столе давно — может, с прошлого года, — и ждала только повода. И вчерашние восемь минут в эфире стали не причиной, а спусковым крючком, который запустил весь процесс.

Господи, а ведь я до последнего был уверен, что это я его свалил.

А я всего лишь оказался поводом. Красивым, публичным, с фотографией на первой полосе.

Впрочем, поводом тоже надо уметь быть.

Телефон зазвонил в десять вечера.

— Мистер Миллер, — сказала барышня с коммутатора, — на линии мистер Рой Кон.

Я улыбнулся. Побежали крысы с корабля.

— Соединяйте.

— Кристофер! — Голос был молодой, гладкий и очень довольный. — Поздравляю.

— С чем?

— Ой, бросьте.

Двадцать шесть лет. Главный юрисконсульт подкомиссии, которой два часа назад не стало. Тот самый, про которого я в феврале сказал, что он опаснее самого сенатора, потому что сенатор кричит, а этот думает.

— Мистер Кон, — сказал я. — Вы звоните мне в день, когда ваш комитет расформировали. Я, честно говоря, ждал чего угодно, кроме поздравлений.

— А чего вы ждали? Угроз?

— Хотя бы вежливых.

Он засмеялся.

— Кристофер, угрозы — это для людей, которым нечего предложить. — Пауза ровно на нужную длину. — Красиво разыграли. Вот прямо как по нотам. Я, если хотите знать, вчера сидел и любовался.

— Я ничего не разыгрывал.

— Ну конечно.

— Кон, я говорю серьёзно. Он позвонил сам, я его не звал.

— Это и есть самое красивое, — сказал он. — Вы его не звали. Вы просто до этого в эфире говорили ровно те вещи, от которых у него вскипает кровь. Про две системы, про нам нечего делить... И после этого вы утверждаете, что не рассчитывали на звонок?

Я промолчал.

Потому что не рассчитывал. Но объяснять это человеку, который живёт в мире расчётов, было бессмысленно — он бы всё равно не поверил и был бы разочарован.

— Вы умный человек, Кристофер, — продолжал Кон. — И вы понимаете то же, что понимаю я.

— Что вам пора уходить с «Титаника»?

Юрист засмеялся.

— Допустим… Кристофер, я не сентиментален. Джозеф кончился. Не завтра, не через год — сегодня, в девять двадцать. Дальше будет только медленное сползание, и я не собираюсь сползать вместе с ним, мне двадцать шесть лет. Вы моложе меня, я знаю. А добились большего. Пример перед глазами!

— А как же убеждения?

— Мои убеждения при мне, — сказал он спокойно. — Я по-прежнему считаю, что в этой стране полно людей, которые получают деньги из Москвы. Просто я больше не считаю, что их должен искать он. Нельзя выпивать бутылку виски каждый день и быть эффективным.

Что ж. По крайней мере, честно.

— И чего вы хотите от меня?

— Работы, — сказал Кон. — Достойного оклада. Какое-нибудь большого дела, на котором можно много заработать. По моему профилю.

— По юридическому?

— По юридическому плюс лоббизм. Знаю Палату представителей изнутри, Сенат просто родной дом.

И вот тут у меня в голове щёлкнуло.

Потому что у меня есть такое дело.

Аарон третий месяц по крупицам собирает материалы по табачным компаниям.

Против нас будут стоять четыре корпорации с бюджетами, которые не снились никому. И они будут воевать не только в суде — они будут воевать в Вашингтоне, в комитетах, в регулирующих ведомствах и в прессе, потому что табачная реклама кормит половину журналов страны. И моих, кстати, тоже. Не поспешил ли я с радужными планами насчет апрельской прибыли?

Аарон — блестящий адвокат. Но Аарон — это суд.

А мне нужен человек, который умеет работать там, где решения принимаются до суда.

— Мистер Кон, — сказал я. — У меня к вам встречный вопрос.

— Слушаю.

— Вам в подкомиссии приходилось получать документы, которых вам никто не собирался давать? Меня интересуют корпоративные документы.