Ловелас 8

2

Московский вокзал в Ленинграде и Ленинградский в Москве и без того близнецы, а сегодня они стали копиями окончательно.

Тот же приспущенный флаг с чёрной лентой. Те же включенные репродукторы под сводами, транслирующие траурную музыку. Бетховен, потом Штраус, потом что-то струнное, чего я не опознал, потом опять Бетховен.

Народу было мало, все с постными лицами. Даже дети не шалят.

Вера остановилась у стоянки такси. Очереди не было, водители стояли в кружке, курили.

— Мне в МИД, — сказала она. — Надо получить инструкции.

— Тебя подвезти? Можем на одном такси поехать.

— Не надо. — Она поправила косынку. — Кристофер… я не знаю, что мне скажут. Может, программу свернут совсем. Может, меня снимут.

— За что?

— Ни за что. Просто бывает, когда всех перетасовывают. Особенно, когда приходит новое начальство.

— Кто будет вместо Молотова?

— Не знаю. Не дай бог Вышинский. Лучше, конечно, Громыко…

Она посмотрела на меня и, кажется, хотела сказать что-то ещё.

Не сказала, только спросила.

— Ты доберёшься?

— Такси брать не буду, доеду на метро. Тут «Комсомольская» под боком, две пересадки.

Вера удивилась:

— Ты так полюбил наше метро?!

— Это лучшее после Кремля, что есть в Москве!

— Лучшее — это Мавзолей — отрезала Мыскина.

Улыбнулась одними губами и села в такси.

Я посмотрел, как машина отъезжает, и пошёл вниз, в подземный переход.

***

Номер за мной оставили.

Сто седьмой, ключ на месте, коридорная кивнула как старому знакомому. Внутри убрано, постель перестелена, шторы раздёрнуты, на столе свежие газеты. Траурный номер Правды, почти копия, как и вокзалы, Известий.

А в вещах то порылись!

Аккуратно. Очень аккуратно, тут никаких претензий. Второй чемодан закрыт, замки защёлкнуты, всё лежит примерно там, где лежало.

Только у меня в верхнем ящике комода носовые платки были разложены веером, углом к углу, рисунки синхронизированы от одного к другому. Восемь штук, каждый следующий сдвинут на палец.

Сейчас они лежали ровной стопкой.

Я постоял над ящиком, потом закрыл его.

Следят и будут следить. Даже любопытно, а где наружка, к которой я уже привык, как к родным? Сняли? Или так теперь шифруются, что и не видно?

Посольство было в пяти минутах пешком, туда я сразу и отправился. Надо было выяснить планы дипломатов — похоже в моих услугах они уже не нуждаются, все свои дела я тут выполнил и могу спокойно отчалить к своим “зайкам”. Участвовать в дальнейшей битве “бульдогов под ковром” совсем не хотелось. Пришибут случайно, дорого не возьмут. Спасибо, не надо.

***

Морпех на входе кивнул, я расписался в журнале. Внутри было тихо и пусто — все вроде на местах, но никто не ходит по коридорам, в курилке шаром покати.

Гаррета не было.

Я заглянул в его кабинетик на втором этаже — заперт. Спросил у дежурного секретаря. Тот сказал, что не видел его со вчерашнего дня.

Зато на месте был посол.

И Мартин тоже — я нашёл их обоих в переговорке рядом с кабинетом, за столом, заваленным фотографиями.

Карточки фотографий лежали в три ряда. Цветные, восемнадцать на двадцать четыре, с той характерной кодаковской теплотой, от которой всё кажется чуть более настоящим, чем было.

Похороны Сталина.

Колонный зал. Очередь на Трубной, снятая сверху и издалека. Гроб. Венки. Красная площадь, трибуна Мавзолея, крошечные фигурки на ней. Толпа — тысячи лиц, и все обращены в одну сторону.

Болен поднял голову.

— Мистер Миллер. Быстро вы…

— Вечерним поездом. Пришлось прервать поездку в Ленинград.

— Правильно сделали. Садитесь.

Я сел и придвинул к себе один отпечаток. Тот, где очередь.

Мартин снял очки и потёр глаза. Вид у него был как у человека, который не спал сутки.

— Вот, оказывается, я последним все узнаю, — сказал посол. — Про фотографии.

— В смысле?

— В прямом смысле, Кит. Мартин наснимал, пришел ко мне в тот же день, а мне было некогда. Закрутился, забыл. А сейчас из МИДа пришла бумага, за подписью покойного Молотова. Предоставьте ка нам негативы!

— Вот, отбираем — вздохнул Мартин — Мне напечатать еще не проблема, но не все тут удачно получилось…

Быстро Вера обернулась с моей информацией о снимках.

— На новые похороны пустят? — спросил я Манхоффа — Или опять снимать из кабинета?

Я хотел пошутить про “абонемент” на Красную площадь, но не стал. Не поймут.

— Думаю, пустят. Мы уже запросили пропуск.

Вот еще один материал года. Будут хоронить сразу несколько членов Президиума. Надо ускорится с открытием корпункта HTV. На похороны мы не успеем, тут придется просить Мартина поделиться материалом, зато станем первой западной телекомпанией с представительством в Москве.

Болен молчал и внимательно смотрел на меня.

— Что скажете? — спросил он наконец. — Вы у нас специалист по газетам.

Я разложил снимки веером.

— Скажу, что переплюнуть это не удастся.

— Почему?

— Потому что похоронить четверых сразу физически можно, а сделать из этого то же самое — Я постучал пальцем по очереди на Трубной. — Не получится. Тут в кадре человек тысяч десять. И каждый из них знает, кого хоронят, потому что этого человека он знает всю свою жизнь. Тридцать лет одно лицо на всех растяжках и транспарантах.

— А теперь?

— А теперь хоронят четверых, из которых страна по-настоящему знает двоих. Маленкова — потому что месяц как председатель. Молотова — потому что двадцать лет был вторым и подписывал всё подряд.

— А Хрущёв?

— А кто такой Хрущёв? — сказал я, пожимая плечами

— Господин посол, вот вы…. Вы в этой стране четвёртый год. Что вы про него знали до вчерашнего дня?

Болен подумал.

— Секретарь ЦК. До того Украина. Переведён в Москву недавно, в сорок девятом.

— Вот. Четыре года в Москве. Для американского читателя это вообще пустое место, для него это фамилия из некролога. И для советского обывателя, боюсь, тоже. Кто-то в аппарате, кто-то на пленуме, портрет носили на демонстрации в третьем ряду.

Мартин хмыкнул. Болен наклонился и стал перебирать отпечатки заново, уже иначе.

Нашёл нужный. Трибуна Мавзолея, снятая с сильным приближением. Фигурки в шляпах и пальто.

Долго смотрел.

— Вот они, — сказал он тихо. — Все четверо. И пятый.

— Пятый в шляпе и пенсне, — сказал Мартин.

Помолчали.

— Ладно, — сказал посол и отодвинул фотографии. — Мистер Миллер, у вас очень необычный взгляд на Союз. Вы тут очень быстро стали “своим”. Что дальше?

— Я тут в поезде ехал с двумя партийными начальниками, которых вызвали на похороны…

Болен подобрался.

— Кто?

— Первый секретарь Ленинградского обкома и с ним ещё один, из городского руководства.

— И?

Я рассказал.

Что с правительством им всё ясно и оба говорят одно: Совет Министров возьмёт Берия. Он назначен председателем комиссии по похоронам, а в СССР, кто комиссию возглавляет, тот и будущий глава страны. Так было и так будет.

А вот с партией не очень понятно.

Называли Суслова — как самого вероятного. Секретарь ЦК, отвечает за идеологию, никогда не лезет вперёд и никогда не ошибается вслух.

Перебрали остальных. Поспелова отвергли — историк, редактор, не потянет. Шаталина — кадровик, не фигура. Каганович стар, Ворошилов на Верховном совете. Самая загадочная фигура — Микояна — сказали, что он никогда не полезет на первое место, но всегда оказывается на втором. Серый кардинал.

И один из них назвал ещё одну фамилию, от которой второй поднял брови: Пономаренко.

— Министр культуры? — переспросил Болен.