Страница 33 из 90
— Этот болван, главврач! Он мог потребовать проверки сертификатов, заподозрить, что его хотят надуть. Но он ничего не сделал. Отец и мать поставляли для него товар не в первый раз, и он абсолютно доверял им. Купил часть партии и, не раздумывая, снабдил им отделение. – Толик поднял лицо и поглядел на меня с тоской, такой лютой и безысходной, что мороз продрал по коже. В этот момент я поняла: с ним действительно случилось нечто более страшное, чем могло представить мое воображение.
— Я был в школе. Уроки закончились, как всегда, ровно в два. Вечером, в пять, наш класс собирался на «Огонек» – четверть подошла к концу, близился Новый год. Я и двое моих друзей решили заскочить к нам домой, выбрать подходящую музыку для дискотеки: у меня полно было кассет с классными записями.
Утром, уходя, я не захватил ключ – мать обещала, что весь день будет дома. Но когда я позвонил, никто не открыл. Я решил, что мать просто вышла на минутку и сейчас вернется. Она знала, что ключей у меня нет, и никогда не подводила.
Мы ждали полчаса, сорок минут – мать все не возвращалась. Друзья хотели уйти, я их остановил. Почему-то мне стало тревожно, хотя я никогда особо не волновался за родителей. Они могли внезапно сорваться посреди ночи, уехать по своим делам, оставить меня одного.
Я вновь принялся звонить, затем стучать. Меня не покидало ощущение, что мать дома и с ней что-то случилось. Кошмарное, непоправимое.
Один из моих приятелей занимался тяжелой атлетикой. Я уговорил его помочь мне высадить дверь. Мы вломились в квартиру.
Мать сидела на полу, между прихожей и комнатой, привалившись спиной к дверному косяку. Голова ее была запрокинута, глаза закрыты. Рядом стояла пустая бутылка из-под коньяка. Абсолютно пустая!
Друзья у меня за спиной начали шушукаться и сдержанно хихикать. А я не знал, что подумать: никогда в жизни не видел мать пьяной. Особенно такой! Напившейся до полного бесчувствия.
На всякий случай я пощупал ее пульс, убедился, что она дышит. Потом поднял бутылку и выкинул в мусорное ведро.
Ребята спросили, пойду ли я на дискотеку. Я ответил, что позже и один. Они ушли.
Я набрал номер отцова офиса, но к телефону никто не подходил. Тогда я попытался привести в чувство мать: брызгал на нее водой, лупил по щекам.
Наконец она открыла глаза. Посмотрела на меня сумасшедшим взглядом и произнесла громко и внятно:
— Они умерли.
— Кто? – не понял я, решив, что мать бредит спьяну.
— Дети. – Она осторожно пошевелила затекшими плечами, поморщилась от боли и вдруг рассмеялась. Звонко, на всю комнату. – Чего ты не понимаешь? Они все умерли. Четыре палаты, девять человек.
Мне захотелось зажмуриться и заткнуть уши, чтобы не видеть ее жуткого оплывшего лица и не слышать этого дьявольского смеха.
..Потом, постепенно, она пришла в себя. С ней случилась истерика. К тому моменту я уже понял, что произошло.
Лекарство оказалось не только просроченным, но и смертельно опасным. Послеоперационные больные, которым его дали, погибли в течение нескольких часов.
Это случилось утром. За главврачом тут же приехали из милиции, а следом и за отцом. Он уговорил временно не забирать мать, и та осталась дома, дожидаться меня.. – Толик умолк. Молчал он долго, очень долго. В какое-то мгновение я подумала, что больше он не скажет ничего. Да мне уже достаточно было только что услышанного.
Однако он заговорил вновь:
— Так вот, Василек. Видишь, как бывает: в одну минуту можно потерять все. Семью, дом, друзей, которые стали при виде меня отворачиваться, не подавали руки.
Был суд, мать и отца признали виновными и приговорили к десяти годам заключения. Я остался с бабкой, отцовой матерью, – та специально прилетела из Риги, вся в слезах и соплях. Я ее ненавидел. Я всех ненавидел – бывших друзей дома, которых у нас всегда было в избытке и которые моментально испарились, лишь только за родителями захлопнулась дверь следственного изолятора. Одноклассников, прежде дороживших моей дружбой, а теперь презрительно глядящих мне вслед. Девчонок, раньше славших мне на уроках записочки с нежными признаниями, – ни одна из них не подошла, не сказала ни слова сочувствия.
Они шептались за моей спиной, я слышал жуткое слово «убийцы». Так отныне называли моих родителей, которых я, несмотря ни на что, все равно продолжал любить.
После этого ты скажешь, что потерять ребенка так уж страшно? – Толик глянул на меня вопросительно и требовательно. Я не посмела ответить ни «да», ни «нет», просто сидела перед ним и молчала.
— Закрой форточку, холод собачий, – велел он.
Я взяла из его рук окурок, выкинула в окно и прикрыла фрамугу. Я уже знала, что он скажет дальше. Почти. Не хватало лишь деталей.
— Тогда тоже было холодно, – произнес Толик негромко, будто замороженно. – Заканчивался январь. Бабка с утра уехала в тюрьму, повезла передачу. Я остался один. Ходил по пустой квартире, как тигр по клетке. Мне хотелось залезть на стенку от тоски и отчаяния.
А потом я услышал, как кто-то с улицы зовет: «Толик, Толик!» Голос был тонкий, девчачий. Я подошел к окну, открыл створку. Лицо тут же обожгло ледяным ветром.
Внизу по двору бегал белый щенок, а незнакомая девчонка лет восьми-девяти звонко и пронзительно кричала ему:
— Толик. То-олик! Ко мне!
Она звала щенка! А я думал – меня. Глупо надеялся, что кому-то еще нужен, кроме бабки.
Я стоял у окна и глядел на щенка и его хозяйку. Долго, пока они не нагулялись и не ушли домой. Я почему-то совсем не чувствовал холода и вообще не ощущал, сколько прошло времени.
Очнулся я только, когда в дверях завозились. Это вернулась бабка. Еще секунда, и она была бы тут как тут, ругая меня за то, что я выстудил квартиру.
Я вдруг ясно понял, что слушать ее – выше моих сил. Лучше уж вообще больше никогда ничего не слышать. И не видеть.
Недолго думая я распахнул окно настежь и вскочил на подоконник. С пятого этажа двор казался маленьким и круглым, как яблоко. Я смотрел вниз, крепко схватившись руками за рамы. Не был уверен, что прыгну.
И тут позади отчаянно заверещала бабка. Я даже не услышала, как она вошла. Я слегка повернул голову: бабка стояла посреди комнаты и вопила как ненормальная, протягивая ко мне руки.
Я хотел спрыгнуть с подоконника в комнату, но нога внезапно потеряла опору. Бабка подскочила ко мне и вцепилась в другую ногу. Она тащила меня к себе, я упирался.