Страница 32 из 90
— Дура! – Голос Анфисы прозвучал непривычно резко и даже грубо. – Самая настоящая дура. Бог дал тебе блестящие мозги и цепкую память, и для чего ты используешь все это? Для кого? Посмотри! – Она, не оборачиваясь, кивнула в сторону Толика. – Посмотри хорошенько! Знаешь, кто ты для него?
— Друг, – сказала я тихо, но твердо.
— А! – Анфиса безнадежно махнула рукой и быстро направилась к двери. Поравнявшись со мной, она приостановилась, будто раздумывая, не уволочь ли меня отсюда силком, коротко качнула головой и вышла за порог.
Мы с Толиком какое-то время молчали, исподлобья глядя друг на друга. Потом он усмехнулся:
— А эта камбала тебя здорово любит.
Я в который раз подивилась его способности выдумывать всем и вся язвительные, но меткие и подходящие прозвища. В Анфисе действительно было что-то от камбалы – может быть, в сухости черт, в прическе, всегда гладкой, разделенной аккуратным прямым пробором, в тонких, поджатых губах.
— У нее погибла дочка, – проговорила я негромко, стараясь объяснить Толику неуемное Анфисино рвение.
— И тебе ее жаль. – Он не спросил, а подтвердил, неодобрительно нахмурив брови.
Я неуверенно кивнула:
— Жаль.
— Думаешь, это самое страшное, что случается в жизни? – Толик смотрел на меня странно, как никогда раньше: очень пристально, пристрастно, словно чего-то ожидая.
— Я.. не знаю.
Я действительно не знала. В моей жизни довольно было всяких ужасов: пьяная полусумасшедшая мать, голод и холод раннего детства, болезнь, страх, вечное одиночество. Однако, глядя на Толика, я вдруг почувствовала, что есть что-то еще, гораздо более тяжкое и невыносимое, чем все то, о чем я сейчас подумала.
Ладони мои стали холодными и влажными от волнения. Я интуитивно угадала, что Толик готов рассказать мне о себе что-то важное, тайное, то, о чем он, скорее всего, не говорил никому. Он хочет этого, но колеблется.
Я поняла, что должна помочь ему начать, сделать первый шаг. Но как?
Я подошла ближе, пока не оказалась совсем рядом с его креслом. Мне хотелось обнять Толика, как тогда, в вечер нашего знакомства, но я не решалась. Просто стояла и преданно смотрела в его глаза.
— Скажи, Василек, почему ты здесь? Ты ведь почти здорова, а тебя не забирают даже на выходные и каникулы. Есть у тебя кто-нибудь – мать, отец, бабка, на худой конец?
Я сглотнула и проговорила:
— Нет.
— Никого? – переспросил Толик недоверчиво.
— Моих родителей лишили прав. За пьянство.
Он кивнул с готовностью, будто только и ожидал этих слов.
— Ну правильно. Так я и думал. Все вы здесь одинаковы, оттого и придурки.
Я приняла его оскорбление как должное: уже привыкла считать себя глупой по сравнению с ним, а всех интернатских – тем более. Из тех, кого я знала, может быть, только Влад хоть сколько-нибудь приближался к Толику по своему развитию, употреблял такие же мудреные взрослые слова, обладал зрелой выдержанностью. Но Влад все равно выглядел в моих глазах обыкновенным мальчишкой, в то время как Толик казался существом высшего порядка, таинственным и недоступным.
Я терпеливо ждала, к чему он клонит, но Толик больше ничего не говорил, задумчиво разглядывая подлокотник кресла. Тогда я спросила, набравшись храбрости:
— А ты? Почему ты здесь?
Он криво усмехнулся.
— Тебе действительно интересно?
Я тихонько кивнула.
— Ладно, слушай. Только не задавай своих вечных идиотских вопросов – они меня жутко раздражают.
— Не буду, – пообещала я кротко.
Толик откинулся назад и положил обе руки на подлокотники коляски.
— В отличие от тебя, Василек, у меня были родители. Замечательные, о которых можно только мечтать. Да что были – они и сейчас есть.
— Где? – против воли вырвалось у меня.
Он глянул с недовольством и ответил коротко и сухо:
— В тюрьме.
У меня захватило дыхание. В тюрьме? Оба? И мать, и отец? Но почему, за что?
— Оба в тюрьме, – подтвердил Толик, будто услышав мой невысказанный вопрос. – Они занимались бизнесом, открыли свою фармацевтическую фирму. Дела шли неплохо, у нас все было: хорошая квартира, тачка, шмотки, еда. Я учился в английской спецшколе, занимался теннисом.
— Ты.. мог ходить? – шепотом спросила я, дрожа от зреющей внутри смутной догадки.
— А то нет! – бросил он зло. – Ты что, думаешь, я от рождения такой.. – Толик не договорил, кинув уничтожающий взгляд на неподвижные ноги. Потом приказал: – Все, молчи, или я тебя выгоню к чертовой бабушке.
Я присела перед коляской на корточки, не отрывая глаз от его лица, бледного, с напрягшимися скулами. Он успокоился немного и продолжил:
— Как-то один из отцовых приятелей предложил ему купить оптом партию дорогого импортного лекарства, якобы привезенного из Индии. Лекарство можно было легко сбыть прямо в больницы, оно здорово помогало после тяжелых операций. Родители подумали и согласились. Зря, как потом выяснилось: вся партия оказалась просроченной, да и вообще, скорее всего, произведена была не в Индии, а в каком-нибудь подпольном цеху у нас, в России. – Толик сделал паузу, достал из-под подушки пачку сигарет и закурил. Я вскочила и привычным жестом распахнула форточку, чтобы прогнать из палаты табачный дух.
— Да сядь ты, не мельтеши! – рассердился Толик. Я послушно вернулась на место, слегка ежась от морозного ветерка. – Ты хоть что-нибудь понимаешь из того, что я тебе говорю? – Он поглядел на меня с сомнением.
— Все, – подтвердила я с жаром.
— Ну конечно. – В его голосе прозвучала насмешка. – Ладно. Когда спохватились, было поздно. Отец отвалил за партию огромные деньги, по сути, они оказались выброшенными на помойку. Приятель благополучно смылся за границу, спрашивать было не с кого. И в это время позвонили из детской больницы. Они ждали лекарства, у них с отцом была договоренность о сотрудничестве. Какой черт его тогда попутал, не знаю. – Толик опустил голову, его пальцы нервно забарабанили по подлокотнику. – В общем.. они с матерью решили рискнуть. Мол, ничего такого не случится, даже если лекарство имеет липовую лицензию. В худшем случае будет не столь эффективно. – Голос Толика становился все более хриплым, его будто что-то душило, не давало говорить членораздельно и внятно. Я отчетливо видела, каких усилий ему стоит эта исповедь. Я боялась не то что шевельнуться, даже вздохнуть.