Страница 31 из 90
— Почему мои? – Белесые брови Влада сдвинулись к переносице. – Слушай.. ты.. не хочешь играть? – Он остановился, не дойдя до полки с играми.
— Хочу.
— Врешь, – возразил он спокойно. – Ты куда-то торопишься. Ты.. все эти дни куда-то спешила, ведь так?
Я глядела на него разинув рот, потрясенная его проницательностью. Откуда Влад мог знать? Не Анфиса же ему сказала? А вдруг она?
— С чего ты взял, что я спешу? – спросила я.
— Ты какая-то странная. Глаза у тебя.. смотрят мимо. И голос стал другим. Что-то случилось, да? Может быть, тебе приснился какой-то новый сон – помнишь, ты рассказывала, что видишь необыкновенные сны?
Я не знала, что ему ответить. Все, что происходило со мной за последние семь дней, действительно походило на сон. Лучший, самый удивительный сон из тех, которые мне приходилось видеть. Главное, чтобы он никогда не прерывался.
Я медленно кивнула.
— Я угадал? – Влад встревожено заглянул мне в лицо. – Что тебе приснилось? Что-то неприятное, страшное?
— Нет, наоборот.
— Тогда почему.. – Он не договорил, продолжая смотреть на меня вопросительно и напряженно. И я не выдержала.
— Владик, можно я.. уйду? – Голос мой предательски дрожал, глаза подозрительно пощипывало. – Я.. не могу сейчас ни о чем говорить. И не хочу. Потом.. может быть.
Он недоуменно пожал плечами:
— Иди, пожалуйста. Разве я тебя держу? Не плачь только.
— Я не плачу. – Я пулей прошмыгнула мимо него обратно в коридор и понеслась к себе в палату.
В этот день Влад больше не подходил ко мне, а назавтра, когда мы встретились в классе, старательно делал вид, что ничего особенного не произошло. После уроков мы разошлись, впервые не договорившись о том, что будем делать в свободное время. Влад отправился в игровую, а я – прямиком в третью палату. Он видел, как я захожу туда, но, честно говоря, мне было все равно.
16
Мне было все равно!
Мою жизнь отныне освещало солнце по имени Толик Волков, и под его холодными, но ослепительно яркими лучами я постепенно слепла, переставая видеть реальность такой, какой она была на самом деле.
..Ему только-только исполнилось пятнадцать, но выглядел он старше, гораздо старше. Как он отличался от всех нас! Как презирал сам интернат и тех, кто здесь жил и работал! Презирал и ненавидел.
Никто не знал о его прошлом, даже пронырливая Жанна, которой доверяли самые сокровенные тайны. Он никого не подпускал к себе, существуя в своем строго ограниченном замкнутом мирке, и, казалось, практически не тяготился вечным одиночеством.
Я, как и другие, не имела доступа к душе Толика. Его удивительные синие глаза обращались в мою сторону, лишь когда он не был занят какими-то своими, никому не ведомыми мыслями. Я стала для него чем-то вроде бесплатной прислуги или няньки. Но лишь до момента, когда в его красивой, гордо посаженной голове не возникал новый коварный и хитроумный план.
Тогда я переставала быть служанкой и становилась соучастницей. Без зазрения совести тырила для Толика сигареты из заначек старшеклассников, тайком брала у Жанны и приносила ему ярко иллюстрированные журналы с полуобнаженными красотками, а как-то провернула целую аферу, вытащив из кармана уборщицы, тети Нины, ключи от кладовки.
В кладовке хранилась гуманитарная помощь, заграничные куртки, юбки, брюки всех фасонов. Ночью, пробравшись туда, я облюбовала новенькую темно-синюю джинсовку, уволокла ее в палату, а после обменяла у Светки на настоящий французский одеколон: близился Толиков день рождения, и мне хотелось сделать ему сногсшибательный, взрослый подарок.
Не знаю, угодила ли я Толику, но тете Нине мой проступок вышел боком: Марина Ивановна за халатное обращение с ключами объявила уборщице строгий выговор и вычла стоимость украденной куртки из ее зарплаты, о чем по секрету нам сообщила Жанна.
Было устроено разбирательство среди воспитанников, но я, как всегда, оказалась вне подозрений: никто и вообразить не мог, что тихая мышка и круглая отличница способна на воровство.
Учеба давно отошла для меня на дальний план. Я по-прежнему щелкала задачи как орешки, в течение трех минут зазубривала параграфы из учебника и на уроках отвечала четко и без единой запинки. Но голова моя была занята другим.
Учителя это чувствовали, и постепенно они начали высказывать недовольство. Я выслушивала их нотации с пустым взглядом, кивала и уходила к Толику.
Как-то на лестнице меня поймала библиотекарша и принялась расспрашивать, почему я уже полгода не беру книжки. Как на грех, рядом очутилась Анфиса.
Библиотекарша охала и ахала, а она стояла молча и смотрела на меня с такой болью и укоризной, что мне захотелось завыть. Я брякнула что-то невероятно грубое, чего раньше ни за что не осмелилась бы сказать взрослому человеку, и убежала, оставив библиотекаршу в полном шоке и недоумении.
Вечером, зайдя к Толику, я обнаружила в палате Анфису. Она сидела напротив него за столом, они о чем-то беседовали вполголоса.
Меня мгновенно охватил ужас, что Анфиса как-то помешает нашему общению: нажалуется на Толика Марине Ивановне, и та выгонит его из интерната или запретит мне ходить к нему. Однако я постаралась взять себя в руки.
В самом деле, что она может? Я не нарушаю интернатский режим, о моих проделках во благо Толика никто не догадывается, а если Анфиса и подозревает что-нибудь, то все равно не сможет доказать мою вину. Стало быть, нужно соблюдать спокойствие и хладнокровие, и все будет в порядке.
Я стояла у двери и как ни в чем не бывало глядела на Анфису, даже ухитрилась выдавить подобие улыбки.
Она тоже сдержанно улыбнулась и проговорила:
— Богатой будешь. Мы как раз о тебе говорим.
— Обо мне? – Я сделала удивленные глаза.
— Да. О том, что ты безответственно относишься к своим талантам, тратишь время впустую. Тебе необходимо взглянуть на себя со стороны.
Я бросила беглый взгляд на Толика. Тот сидел, сложив руки на груди, недобро прищурившись. Очевидно, не так уж мирно они с Анфисой беседовали, как могло показаться поначалу.
— Что такого я делаю? – нахально спросила я.
— Не надо, – попросила Анфиса мягко. – Не разговаривай со мной в таком тоне.
— В каком?
Она встала из из-за стола. На секунду наши взгляды скрестились, как мушкетерские шпаги. Ее лицо дернулось, точно от боли.