Страница 34 из 90
Если бы она не трогала меня, возможно, все бы обошлось: я восстановил бы потерянное равновесие и оставил свою страшную затею. Но так я не мог. Я продолжал сражаться с бабкой и в какой-то момент с силой рванулся из ее рук. Рама дернулась, больно прищемив мне пальцы. Я машинально разжал их, и.. – Толик будто с удивлением оглядел свои ладони и пожал плечами. – Больше ничего не помню..
— Ты.. спрыгнул? – прошептала я почти беззвучно.
— Скорее свалился. – Он усмехнулся и вытащил из пачки новую сигарету. – Очнулся уже в больнице. Врачи сказали, что меня спасло дерево, растущее под окнами. Не то липа, не то тополь, не помню. Я сначала упал на ветки, а уж после на землю. У меня даже перелома не было, только трещина. Незначительная трещина в позвоночнике. Никто не мог понять, отчего наступил паралич и отнялись ноги. Потом один врач разглядел на рентгеновском снимке защемленный нерв. Крошечный такой, но из-за него не только ходить невозможно, даже просто малейшее движение сделать..
Я вспомнила, что мне рассказывал Влад – он поначалу тоже не мог ходить, а потом постепенно научился заново.
— Может быть, надо подождать? – спросила я осторожно. – Все пройдет само собой?
Толик покачал головой:
— Не пройдет. Нужна операция. Такие делают за границей за огромные деньги. А у нас надо много лет ждать очереди. Да и неизвестно, поможет ли эта операция, врачи сказали, что шансы пятьдесят на пятьдесят. – Он поглядел на меня с грустью и предупредил: – Смотри, не треплись никому о том, что я тебе рассказал.
— Что ты, не буду.
Мне было жалко его до слез. Гораздо жальче, чем себя саму, Влада или Анфису. Я готова была сделать для него что угодно, разве только не спрыгнуть с пятого этажа.
— Меня здесь все ненавидят, – тихо проговорил Толик. – Все.
— Неправда! – возразила я.
— Правда. Эта твоя Анфиса особенно. Я тоже их ненавижу. Еще больше, чем они меня. – Толик вдруг улыбнулся. – Это замкнутый круг, Василек, его не разомкнешь, как ни пытайся.
Он впервые говорил со мной так доверительно и мягко, будто искал поддержки и совета. Я подумала, что никакая Анфиса не в силах запретить мне любить его, пусть даже сам он никого не любит и никогда не полюбит.
Я была согласна глядеть на мир глазами Толика и ненавидеть его вместе с ним – лишь бы только быть ему хоть капельку нужной, хоть сколько-нибудь необходимой.
17
Пролетел год, за ним другой. Мне исполнилось тринадцать. Я уже давно не носила корсет, однако продолжала спать на жестком и делать ежедневные упражнения для спины.
В интернате я считалась старожилом и свободно общалась со всеми, включая даже Светку, отношения с которой постепенно утратили остроту, стали ровными и вполне дружескими.
Толик по-прежнему продолжал великодушно принимать мое поклонение, считая его чем-то само собой разумеющимся. При этом он почти не проявлял ко мне ответной теплоты, и с течением времени такое положение вещей начало меня угнетать.
Я стала мечтать о большем, чем просто стоять в уголке и любоваться его исключительной внешностью. Часто перед сном, в полудреме, воображение рисовало мне заманчивые сцены, в которых мы с Толиком были ровней, относились друг к другу с одинаковой нежностью и преданностью.
Я тайно и страстно ждала, чтобы он увидел во мне не только служанку, ощутил хоть какой-то интерес.
Но Толик упорно демонстрировал лишь пренебрежение.
Иногда его поведение доводило меня до отчаяния и слез, которые я героически сдерживала, пока не оказывалась за пределами палаты.
Анфиса несколько раз видела, как я плачу, но не пыталась утешать – наоборот, глядела выразительно и скорбно, мол, так тебе, дурехе, и надо. Влад делал вид, что не замечает моих страданий, Светка, по обыкновению, насмешливо морщила аккуратный носик.
Из всех только Жанна, пожалуй, относилась к моим чувствам с наибольшим пониманием. Она же меньше других испытывала неприязнь к самому Толику, стараясь закрывать глаза на его угрюмость и неприветливость.
С Жанной мы пару раз беседовали по душам. Она поведала мне о несчастной любви, которая случилась с ней в юности, когда ей было немногим больше, чем мне сейчас.
Ее печальная история стала для меня слабым утешением. Я ежедневно гляделась в зеркало и видела одну и ту же картину: маленькая, некрасивая, худая. К такой нельзя относиться всерьез, по-настоящему..
..Летом Марина Ивановна затеяла в интернате грандиозный ремонт. Решено было на три месяца максимально освободить помещение от воспитанников. Кто-то уехал к родственникам, кого-то положили в больницу на профилактическое лечение. Те же, кого считали почти здоровыми или выздоравливающими, были отправлены директрисой в лагерь. Среди них оказались и мы с Владом.
Впервые за два с половиной года я очутилась среди обыкновенных здоровых детей, которые понятия не имели о том, что такое корсет, вытяжка, гипс, массаж и прочие специфические интернатские термины. Они бегали, резвились, играли в вышибалы, ныряли с шатких мостков в мелкую извилистую речушку, протекавшую близ лагерной территории.
И я стала резвиться вместе с ними. Плавала, загорала, вечерами ходила с девчонками на танцы, где стояла, подпирая стенку, завистливо глядя на танцующие пары.
Так незаметно проскочили июнь и июль. Настал август, теплый, солнечный, с отяжелевшими от урожая яблонями в садах, подоспевшими в лесу грибами.
Как-то вожатая увела весь отряд в грибной поход. Я осталась, так как чувствовала себя неважно – впервые в жизни ко мне пришло обычное женское недомогание.
Поначалу я лежала в постели, но скоро боль в животе утихла, и мне стало скучно. Я побродила по палате, затем вышла во двор. Лагерь был пуст: до обеда все отряды разошлись кто куда.
Не зная, чем занять себя, я не спеша прогуливалась по аллее, ведущей к центральному входу. Корпуса остались далеко позади, вокруг высились стройные молодые топольки, между ними теснились живописные кусты бузины и жимолости.
Отчего-то я вдруг вспомнила Макаровну. Старуха так ни разу и не приехала в интернат, очевидно, долгая дорога была ей не по силам.
Я подумала, как удивилась и обрадовалась бы она, узнав о моей отличной учебе, и мне захотелось написать ей. Подробно, страниц на пять, а то и больше.
В голове уже сложились первые строчки письма:
«Здравствуй, дорогая Макаровна! Пишет тебе твоя Василиса, помнишь ли такую?»