Аничкина иколе

– Это очень мило, – сказал он, очевидно тронутый до глубины души. – Передавайте им огромное спасибо от меня.

– Передам, – пообещал Дмитрий Николаевич и после недолгой паузы спросил: – Белецкий, а ты никогда не думал о том, чтобы обзавестись семьёй, детьми?

Белецкий взглянул на Руднева с удивлением.

– Неожиданный вопрос, – признался он. – Впрочем, куда мне ещё детей, когда у меня вы есть. С вами забот больше, чем с любым ребёнком! И потом, Дмитрий Николаевич, рано или поздно вы остепенитесь и женитесь. Вашим отпрыскам тоже понадобится хороший воспитатель.

– Тебе, верно, и впрямь лучше, коль ты так наперёд загадываешь, – рассмеялся Руднев. – Кстати, я говорил с твоим врачом…

Досказать Дмитрий Николаевич не успел.

Дверь палаты растворилась, и в неё вошла пожилая дама с невероятно гордой осанкой, одетая в траурное одеяние, с плотной чёрной вуалью на лице.

Дмитрий Николаевич встал. Посетительница откинула вуаль. Руднев на мгновенье оторопел, а после почтительно склонил голову. Белецкий дёрнулся на высоких подушках, пытаясь приподняться, и скривился от боли.

– Лежите, Фридрих Карлович, – произнесла дама глубоким грудным голосом с легким иностранным акцентом. – В русско-японскую войну я перевязывала раненых в госпитале, так что ваш вид меня не смущает.

– Ваше величество… – потрясенно прошептал Белецкий.

Вдовствующая императрица Мария Федоровна подошла к койке и опустилась на тот стул, на котором до этого сидел Дмитрий Николаевич.

– Я пришла выразить вам свою благодарность, господа, – сказала она, переводя ласковый взгляд с Белецкого на Руднева. – Как мне известно, мой августейший сын уже отметил ваши заслуги, Дмитрий Николаевич.

– Их Императорское Величество были слишком щедры ко мне, – отозвался Руднев.

– Я так не думаю, – качнула головой Мария Федоровна и снова повернулась к Белецкому. – Что до вас, Фридрих Карлович, то вы скромно остались в тени, хотя и заплатили за честь Романовых своей кровью.

– Я лишь поступил так, как должно было поступить, – ответил Белецкий, он был растерян и смущён, что бывало с ним крайне редко.

Мария Федоровна улыбнулась.

– Благородство души и скромность всегда идут рука об руку. Я знаю, что вы не ждёте награды, Фридрих Карлович, но пусть это, – она вложила в руку Белецкого бархатный футляр, – останется у вас как память обо мне, – Мария Федоровна взглянула на Руднева. – Дмитрий Николаевич, я бы хотела и для вас сделать что-нибудь приятное. Какая у вас будет просьба ко мне?

Руднев на мгновенье задумался.

– Ваше величество, – сказал он наконец. – В доме купца Отта находится приют для убогих сирот. Мальчишки там живут совсем впроголодь и без какого-либо надзора. Я прошу ваше величество проявить милость и взять этот приют под свое покровительство.

Мария Фёдоровна утвердительно качнула головой.

– Я исполню вашу просьбу, сударь. Сегодня же распоряжусь, – она встала и направилась к двери. Почти дойдя до неё, вдовствующая императрица остановилась, обернулась и еще раз посмотрела на Руднева, но теперь во взгляде её была горечь. – То, что совершил мой племянник, непростительное и грязное преступление, – тихо проговорила она. – Но, пожалуйста, Дмитрий Николаевич, не думайте дурно обо всех Романовых.

– Я бы никогда не позволил себе такой дерзости, – ответил Руднев, глядя Марии Федоровне прямо в глаза.

Она печально ему улыбнулась.

– Вы из тех людей, что позволяют себе любую дерзость, – сказала Мария Федоровна и снова направилась к двери. – Прощайте, господа.

И вдовствующая императрица покинула больничную палату, оставив ошеломлённых друзей в полной растерянности.

Белецкий опомнился первым.

– О каком таком признании ваших заслуг государем она говорила? – спросил он Руднева.

Тот поморщился и недовольно мотнул головой.

– Так… Ерунда… Лучше покажи, что она тебе подарила.

Белецкий открыл футляр. В нём оказался золотой Брегет. С внутренней стороны его крышки было выгравировано: «Храни вас Бог! Мария».

– Ничего себе! – восхитился Руднев. – Это бесценный подарок!

Белецкий убрал часы и впился в Дмитрия Николаевича испытующим взглядом.

– Так что там за «ерунда» с вашей наградой? Отчего это вы мне ничего не рассказали?

Руднев потупился, а потом неохотно ответил.

– Государь пожаловал мне звание камер-юнкера и приставил к ордену Святой Анны II степени.

– И вы молчали?!

– Белецкий, да что тут говорить, право!

– Действительно! Вас произвели в чин пятого класса и вам Анну повесят на шею, а вы считаете эти факты недостойными упоминания?

– Белецкий, помилосердствуй! После всего происшедшего мне все эти милости поперёк горла! Будет говорить об этом!

– Дмитрий Николаевич, благородному человеку должно уметь принимать награду с достоинством!

– Белецкий, прекрати, прошу тебя! Мне тошно от этой награды, хоть я и сам не понимаю, почему!

– Может потому, что вы спесивый болван? Признайтесь, Дмитрий Николаевич, вы ведь думаете, что вам этой наградой рот заткнули? Так вот я вам скажу, что вы глубоко ошибаетесь! Кабы в высших сферах желали вашего молчания, на вас бы нашёлся десяток Ярцевых, и мы бы с вами тут сейчас не разговаривали. Вам действительно благодарны, Дмитрий Николаевич, и благодарность эту выразили в более чем очевидной и значимой форме. Так прекратите же извращать смысл вашей награды и примите её как должно!

Руднев сдался.

– Бог с тобой, Белецкий! Обещаю пересмотреть свою позицию.

И тут их снова перебили.

На этот раз в палату вошла молодая крепкая и румяная сестра милосердия.

– Фридрих Карлович, – заявила она звонко. – Вам пора делать перевязку. Я вернусь к вам через пять минут. К тому времени у вас уже не должно быть посетителей.

Руднев хмыкнул.

– Белецкий, тебе делали перевязку за полчаса до моего прихода, – заметил он.

– А, по-вашему, на больничной койке мне иных радостей кроме шоколада не полагается? – невозмутимо отозвался Белецкий.

Руднев всплеснул руками.

– И ты мне ещё вечно нотации про женщин читаешь..! Ладно, вкушай свои радости. Не стану тебе мешать. Только уж будь осторожен. С тебя ещё бинтов не сняли.