Страница 81 из 84
– Да не нависайте же вы надо мной, Руднев, – внезапно абсолютно устало взмолился Ярцев. – Сядьте, Дмитрий Николаевич, и выслушайте. Нет, он не продолжит своих злодейств и поплатится за совершённые. И его proxénète (фр. сутенёр) тоже. Даю вам слово..! Но эта история не должна вырваться за пределы узкого круга посвящённых, – Алексей Петрович вдруг разозлился. – Хорошо вам играть в благородство, Руднев! Вы же сам по себе! Вы чистоплюй, которому не хватает решимости взять на себя ответственность государственной службы. Вы вроде как герой и за справедливость, да только чтобы всё гладко было, как на ваших картинах: тут – рыцарь, а там – дракон! А в жизни-то реальной всё не так однозначно! Вы думаете, Руднев, что во мне нет ни совести, ни чести! Нет, милостивейший государь, во мне и того, и другого с избытком, но, в отличии от вас, у меня ещё есть долг! И этот долг, в частности, требует от меня быть верным моему царю и его семье! И не только потому, что я дворянин, и не потому, что присягу давал, а потому, что я знаю, Романовы – тот остов, что Матушку-Россию держит! Не станет Романовых, страна наша в разнос пойдёт и развалится к чёртовой матери! Хороши они или плохи, они монаршая фамилия, благословенная и почитаемая народом нашим святым и сиволапым, который, не будь у него этого священного тотема, взбунтуется и пойдет войной против всего разумного. И знаете, Дмитрий Николаевич, он победит…
– Вы вправе иметь свое мнение, Алексей Петрович, – холодно произнёс Руднев. – И я не имею желания дискутировать с вами. Возможно, из-за чистоплюйства, как вы изволили выразиться. Но я хочу знать, что вы намерены предпринять в отношении светлейшего князя Юрьевского?
– Я передам его в руки государя. Надеюсь, у вас нет причин сомневаться в том, что Его императорское величество не оставит дело?
– Разумеется, ваше превосходительство, – Руднев коротко кивнул и, более не произнеся ни слова, покинул кабинет чиновника Особого отдела Департамента полиции.
Золотую патину сентября смыло холодным октябрьским дождём. Солнечные краски ранней северной осени потускнели и подёрнулись серой туманной пеленой. В столице сделалось холодно, ветрено и сыро.
Мелкий настырный дождь, не прекращавшийся с середины прошлого дня, навязчиво царапал окно больничной палаты, в которой уж какую неделю лежал Белецкий. Дождь этот, по чести сказать, не так уж и отличался от московского, но Белецкому он казался совершенно иным, каким-то особенно тягостным и унылым, буквально высасывающим душу. Белецкому и без этого дождя было тоскливо от непомерно долгого пребывания на больничной койке, а кислая Петербуржская погода и вовсе вгоняла его в меланхолию.
Из мрачного настроения Белецкого вывело появление Руднева.
С того момента, как тайна Аничкиной иколе была раскрыта, и судьба преступников была передана в августейшие руки, Дмитрий Николаевич практически всё время проводил подле своего раненого друга, демонстрируя ту преданность, которая, хотя и всегда была в нём, но в обычное время крайне редко проявлялась.
– Сегодня ты выглядишь лучше, – заметил Дмитрий Николаевич, пододвигая стул и садясь напротив Белецкого.
Раненый и впрямь выглядел совсем неплохо. Несмотря на бинты и усилившуюся худобу, Белецкий производил впечатление человека, явно идущего на поправку и всячески желавшего ускорить этот процесс. Его лицо, сделавшееся за эти недели буквально костлявым, было чисто выбрито, он был аккуратно подстрижен и причёсан. Зеленоватые глаза Белецкого смотрели живо и вполне бодро.
– Не подхалимничайте, Дмитрий Николаевич, – с наигранной строгостью ответил Белецкий. – Я ведь знаю, что в душе вы страшитесь того дня, когда меня наконец отсюда выпустят. Как только это произойдёт, у вас уже не будет возможности бессовестно манкировать тренировки.
– Ты меня раскусил! – рассмеялся Руднев и положил перед Белецким коробку с шоколадными конфетами. – Но я не только подхалим, я ещё и взяткодатель.
Белецкий открыл коробку и с наслаждением положил в рот конфету.
– Ладно, вы меня купили! – признался он.
Белецкий был сластёной, и эта его слабость, столь не сочетавшаяся с его строгим хладнокровным характером, всю жизнь удивляла и забавляла Руднева.
– Какие новости? – спросил Белецкий, ухватив вторую конфету.
Руднев вынул из кармана пачку конвертов.
– Тимофей Кондратьевич переслал тебе очередную партию корреспонденции с Пречистенки. Пишет, что без тебя уж умаялся с хозяйством и дождаться не может твоего возвращения.
Белецкий привычно принялся раскладывать письма на несколько стопок.
– Дмитрий Николаевич, вы бы хоть свои-то личные выбрали, – проворчал он.
Руднев беззаботно отмахнулся.
– Сам разбирайся, Белецкий. Ты же секретарь, так что не отлынивай, – Дмитрий Николаевич продолжал делиться новостями. – Терентьев пишет, что тоже очень ждёт нашего возвращения, что у него какое-то там новое дело, из-за которого он постоянно ругается с Мойсеенко…
– А что по делу Юрьевского? – Белецкий задал волновавший его больше других вопрос.
Руднев поморщился.
– Аршинина арестовали, он дожидается суда. Я говорил с его адвокатом, тот настроен крайне оптимистически… В пансионе Святой Анны открылась вакансия учителя танцев. Поговаривают, что Опросина надеется заманить на это место балетмейстера из Мариинки.
– А Грачевская? Её так и не нашли?
Дмитрий Николаевич отвёл глаза.
– Из Аничкиной иколе как-то уж больно часто стали воспитательницы и учительницы убегать с любовниками, – мрачно ответил он.
– А Юрьевский? – продолжал упорствовать Белецкий. – С ним что-то решилось?
– Да, наконец решилось и с ним. Государь назначил его главой военной миссии при Петре Карагеоргиевиче.
Белецкий нахмурился.
– Белград, конечно – не Петербург, но я бы предпочёл услышать, что эту крысу загнали в какую-нибудь более глубокую нору, – признался он.
Дмитрий Николаевич от комментариев воздержался.
– Чуть не забыл! – воскликнул он, светлея лицом. – Девочки написали тебе письмо на немецком, аж на пяти страницах.
Руднев передал Белецкому разлинованные листки, исписанные каллиграфическим детским почерком.
– Хм… Ни одной ошибки! – подивился Белецкий. – И как им это удалось?
– Понятия не имею! – отозвался Руднев и поднял руку со скрещенными средним и указательным пальцами.
Белецкий усмехнулся и дочитал письмо до конца. Его обычно строгое и жёсткое лицо озарилось теплой и ласковой улыбкой.