Страница 72 из 84
Спрятав Ваську с глаз долой и убедившись, что третий дозорный интереса к происходившей на первом этаже возне не проявляет, Дмитрий Николаевич принялся заглядывать во все прочие двери, соседствующие с конторой. Основная часть помещений за ними пустовала. В двух на полу были свалены тюфяки и какое-то тряпьё, очевидно здесь анархисты спали, ещё в одном хранились запасы провианта. Руднев дернул ручку крайней двери, и она вдруг оказалась запертой.
К тому моменту Дмитрий Николаевич уж начал думать, что ошибся в своих умозаключениях, и они с Терентьевым напрасно рискнули жизнями, но, наткнувшись на запертую дверь, он снова воспрял духом.
Руднев воротился в контору и принялся обшаривать стол, бюро и ящики в поисках ключа.
Внимание его привлёк лежащий на подоконнике бювар из испанской кожи с золотым тиснением. Предмет этот своей добротностью и дороговизной резко выделялся на фоне остальной обстановки. В бюваре Дмитрий Николаевич обнаружил очевидно недавно выправленные три паспорта на имя супругов Зельцер и их двенадцатилетнюю дочь.
Подозрения Руднева теперь уж переросли в уверенность. Он пуще прежнего заметался по конторе, но ключа нигде не было.
– Думай! Думай! – осатанело приказал он себе, замер на несколько секунд, закрыл глаза, глубоко вздохнул, а после в просветлении заглянул под газету, служившую анархистам скатертью.
Ключ оказался там.
Схватив его и свечу, Дмитрий Николаевич кинулся к запертой двери, отпер её и осторожно заглянул.
В неровном свете он увидел деревянный настил, поверх которого был брошен такой же тюфяк, как в двух других комнатах, а на нём, прикрытая мужицким тулупом, лежала девочка в форменном платьице пансиона Святой Анны. Темноволосая головка ребенка была запрокинута, глаза закрыты, на щеках проступал нездоровый румянец.
Дмитрий Николаевич узнал Стефку Карагеоргиевич. Он кинулся к девочке. Та была в забытьи и вся горела.
Подхватив ребёнка на руки, Руднев направился к наружной двери, но тут со второго этажа раздался звонкий фальцет Никола.
– Эй! Васьк, ты чё там бродишь? Жрач тыришь, сволочь!
Обуреваемый праведным гневом, бывший студент забыл свои обязанности дозорного и, топоча, что подкованная лошадь, скатился с лестницы.
– Ох! – обалдело выдохнул он, увидев перед собой незнакомого господина с девочкой на руках, который ещё и целился в него из револьвера. – Ох! – повторил Никол, и тут Руднев выстрелил.
В следующий же момент с другого конца склада тоже раздались выстрелы и топот бегущих ног.
Дмитрий Николаевич метнулся к двери, но она вдруг хлопнула и оттуда послышались стремительные шаги не менее, чем двух человек. Взволнованный голос выкрикнул:
– Шта се дешава?! Миомир! Драгане! Где си? (серб. Что случилось?! Миомир! Драган! Вы где?)
Дорога к выходу была отрезана. Выстрелы и топот из глубины склада были уже совсем рядом.
Руднев бросился за ближайшую колонну и опустил девочку на пол так, чтобы колонна закрывала её и от входа, и от приближавшейся перестрелки, а после дважды выстрелил в сторону двери, вынуждая внезапных визитёров поостеречься и не спешить на помощь своим товарищам.
– Руднев! – гаркнул откуда-то из темноты Анатолий Витальевич. – Вы где?
– Здесь! Сюда! – крикнул ему в ответ Дмитрий Николаевич.
Пальба усилилась, и тут же в укрытие за колонной влетел, задыхаясь от бега, надворный советник.
– Там двое, – экономя дыхание, выпалил Терентьев, указав в ту сторону, откуда прибежал. – И трое у двери, – только тут он увидел девочку. – Жива?
– Да, – ответил Руднев, и оба они дважды выстрелили в темноту, не давая противникам приблизиться.
Терентьев отбросил один револьвер и вынул второй.
– Бегите через пожарную лестницу. Я прикрою вас, – приказал он Дмитрию Николаевичу, но тот, очевидно, имел другой план.
Отложив револьвер, он достал из кармана динамитные шашки и спички, прихваченные им из конторы.
– Руднев, что вы затеяли? – проорал Терентьев, продолжая палить в ответ на каждый выстрел.
Дмитрий Николаевич поджёг первый фитиль.
– Берегись! – крикнул он Анатолию Витальевичу и бросил шашку в сторону ближайших заколоченных ворот.
Через несколько бесконечных секунд грянул взрыв и вышиб ворота. Пальба захлебнулась. Руднев поджёг второй фитиль, подхватил ребенка и пихнул сыщика в сторону образовавшегося пролома.
– Бежим! – рявкнул он и, обернувшись, швырнул вторую шашку туда, где стояли три ящика с динамитом.
Оба они, Руднев и Терентьев, припустили к воротам так быстро, как только могли, но взрывная волна всё же догнала их и швырнула на немощёную мостовую, а после обдала градом битого кирпича.
Закрыв руками голову и задыхаясь в облаке пыли, Терентьев от всей души поминал ту самую мать, к которой привычно взывать русскому человеку во всякой исключительной ситуации.
Дмитрий же Николаевич, более сдержанный на язык, лишь откашливался, прикрывая собой девочку.
Когда светопреставление закончилось, стало видно, что угол Захаровских складов, выходящий на перекрёсток набережной и Либавского, обвалился.
– Руднев! Вы идиот! – проорал почти совсем оглохший Терентьев, поднимаясь на ноги и помогая подняться Дмитрию Николаевичу, прижимавшему к себе Стефку. – Вы что наделали?! Вы нас чуть не угробили! Я же велел вам уходить!
– С меня Белецкого хватит! – огрызнулся озиравшийся по сторонам Дмитрий Николаевич, у которого тоже изрядно звенело в ушах. – Прекратите на меня орать, Анатолий Витальевич! Лучше придумайте, как нам отсюда убраться!
В ночной тиши уже слышались крики, свистки городовых и пожарный колокол.
– Туда, – сыщик указал в сторону реки, но, прежде чем они успели двинуться с места, из темноты переулка на них выступила фигура. Оба, как по команде, подняли револьверы, которые умудрились во всей этой переделке не потерять.
– Руднев, не стреляйте! – резко приказал знакомый Дмитрию Николаевичу повелительный голос. – И вы, господин надворный советник! Опустите оружие!
Перед ними стоял его превосходительство от Особого отдела Департамента полиции господин Ярцев, держа руки на виду.
Друзья и не подумали опустить стволы. Алексей Петрович выждал несколько мгновений и пошёл к ним.
– Не стреляйте! – повторил он. – Я вам не враг. Я помогу вам уехать отсюда и увезти девочку. Да опустите же вы револьверы..! У вас слишком нервные лица, господа, мне неуютно от того, что вы в меня целитесь!