Аничкина иколе

Когда они наконец отстранились друг от друга, Волжина не смела поднять на Руднева глаза, а он, не отрывая от неё восхищенного взгляда, держал её руки в своих.

– Мне нужно идти, – едва слышно проговорила она.

– Да, конечно, – ответил он немного поспешно. – Конечно… Но мы же сможем увидеться позже?

Она наконец осмелилась взглянуть на него и, встретившись с ним глазами, совсем смешалась.

– Наверное, – пробормотала она, отняла руки и едва ли не бегом бросилась прочь.

Опьяненный восторгом, который вызывала в нём эта женщина, Дмитрий Николаевич, позабыв обо всём, смотрел ей вслед.

Из светлой задумчивости его вывел язвительный смех.

– У вас всё-таки отвратительный вкус на женщин, Дмитрий Николаевич! То толстушки, то простушки!

Руднев вздрогнул так, словно нечаянно коснулся рукой змеи.

– Подсматривать низко, Владиана Степановна, – резко произнёс он. – Вы этого не знали?

В этот момент бывшая звезда Маринки была ему буквально ненавистна своим неуместным вмешательством, которое развеяло в прах его минутное счастье и вернуло на грешную землю, в мир человеческой злобы и страданий.

Но Грачевская замечать произведённого эффекта была не намерена.

– О вас тут с самого утра невесть что болтают, Дмитрий Николаевич, – заявила она.

– О вас болтают гораздо дольше, – парировал Руднев. – Например, что у вас есть тайный поклонник из высших сфер, который приезжает за вами то в шикарной карете, то на автомобиле.

– Хотите с ним посоперничать?

– Нет. Хочу спросит, знает ли госпожа Опросина, что вы встречаетесь с ним не только вне школьных стен?

Теперь вздрогнула Грачевская. Взгляд её сделался злым.

– С чего вы взяли, что я позволяю себе подобное? – прошипела она.

– Я видел следы его башмаков в зимнем саду. У вас свидания в актовом зале? Или вас, как бывшую балерину, возбуждает атмосфера костюмерной, куда ведет тайный ход?

Владиана Степановна побелела.

– Вы опасный сумасшедший, Дмитрий Николаевич! – процедила она. – Опасный в первую очередь для себя самого!

С этими словами она стремительно удалилась.

Под впечатлением от общения с двумя столь разными для него женщинами Руднев забыл, куда шёл. И раньше, чем он успел вспомнить, его окликнула питавшая к Дмитрию Николаевичу пылкую страсть горничная.

– Барин, вас там у ворот спрашивают, – проворковала девка, кокетливо приосанившись.

Дмитрию Николаевичу припомнилось извечное ворчание Белецкого на счёт его легкомысленной и губительной способности возбуждать в женщинах сильные чувства. Сейчас он и сам был не рад этому своему таланту, а мысль о друге снова остро резанула ему сердце.

Скупо кивнув влюблённой горничной, он поспешил поскорее уйти.

У ворот Аничкиной иколе под прицелом сурового взгляда сторожа мерно расхаживал плотный приземистый человек, которого Дмитрий Николаевич узнал издалека.

– Анатолий Витальевич! Каким образом вы оказались здесь так скоро? – спросил Руднев, выходя за ворота, а пред тем сурово цыкнув на любопытного сторожа.

– Успел на курьерский, – ответил Терентьев и озабочено нахмурился. – Что стряслось?

Сыщика встревожило в Рудневе не столько разбитое лицо, сколько его застылое выражение и мутный, как от боли, взгляд.

– Белецкий ранен, – глухо ответил Руднев. – Он закрыл меня от пуль. И с ним всё очень скверно.

Анатолий Витальевич стиснул плечо Дмитрия Николаевича, немного помолчал, а потом спросил ровным бесстрастным тоном.

– Чем я могу быть вам полезен?

От этого простого вопроса, а пуще от привычно сдержанной деловой интонации надворного советника, Рудневу полегчало.

– Вы извозчика отпустили? – спросил он Терентьева.

– Нет. Вон он, бездельник, прохлаждается.

– Подгоните его к воротам.

Дмитрий Николаевич предупредил Опросину, что осмотр таинственных драгоценностей откладывается, с помощью двух слуг перетащил в экипаж коробки с сербским досье из комнаты Белецкого и вместе с Терентьевым отправился обратно в «Европу».

По дороге до гостиницы он рассказал московскому сыщику все подробности дела.

– Паршивая история, – резюмировал тот. – А Ярцев ваш – шкурник и форменная сволочь..! Так для чего вы меня вызвали?

– Скольким временем вы располагаете? – уточнил Дмитрий Николаевич. – Когда вам обратно в Москве нужно быть?

– Серьезных дел у меня сейчас нет. Так, шелупонь всякая, без меня разберутся.

– А Мойсеенко? Неужто он вам отпуск дал?

Анатолий Витальевич усмехнулся.

С начальником московской сыскной полиции Дмитрием Петровичем Мойсеенко у надворного советника отношения были сложные. Терентьев и Мойсеенко не выносили друг друга на дух, но были вынуждены терпеть в силу служебной необходимости.

– Отпуска я не просил. Дмитрия Петровича перекосило бы, случись ему оказать мне любезность. Так что я сказался больным, а он великодушно заявил, что по такому случаю будет счастлив отдохнуть от меня несколько дней. В общем, дня три у меня есть.

– Хорошо. Тогда мне нужно от вас следующее, – Руднев отдал Терентьеву блокнот Белецкого, записи в котором были сделаны исключительно каллиграфическим почерком без единой помарки или ошибки. – Здесь известные Особому отделу адреса в Петербурге, где собирались или скрывались сербские радикалы. Белецкий предположил, и я с ним согласен, что эти адреса должны быть чем-то связаны. Есть какая-то причина тому, что именно их террористы для своих явок выбирали. Поймём эту причину, сможем вычислить, где они могут прятать девочку.

– Вы всё-таки думаете, что ребёнок у карбонариев этих?

– Да, иначе бы Стефку уже нашли мёртвой. Живой она только сербским заговорщикам нужна.

– Понятно. И вы хотите, чтобы я вычислил их гайнище?

– Да, Анатолий Витальевич, – Руднев указал на коробки. – Тут досье, откуда Белецкий выписал адреса. Может, тоже помогут.

– Досье, это, конечно, хорошо, – Терентьев потёр подбородок. – Только то плохо, что всё это в Санкт-Петербурге. Кабы была наша первопрестольная, я бы вам враз этих революционеров вычислил, а столицы я так не знаю, да и информаторами здесь не располагаю.

– Анатолий Витальевич, всё понимаю, но иного варианта не вижу! Постарайтесь! Ярцеву я довериться не могу!

Терентьев проворчал что-то себе под нос, перелистывая блокнот.

– Само собой, постараюсь, – ответил он. – Что ещё?

Руднев забрал блокнот, достал карандаш и принялся рисовать.