Аничкина иколе

За спиной Руднева раздался крик и топот бегущих ног. Стремительным и сильным движением Белецкий толкнул Дмитрия Николаевича назад, а сам сделал шаг вперёд. Раздался выстрел. За ним сразу второй и третий, а после выстрелы загремели с такой частотой, что от них заложило уши. Белецкого швырнуло на Дмитрия Николаевича и тот, подхватив его, просел под внезапной тяжестью обмякшего тела.

– Белецкий! – хрипло выкрикнул Руднев, успев уже понять головой, что произошло, но не в силах пока принять случившегося.

Белецкий замертво лежал на его руках, а на груди у него расплывались два кровавых пятна, стремительно увеличивающиеся в размерах. Лицо Белецкого заливала мертвенная бледность.

Тут к ним подбежал давешний серый человечек, а с ним ещё один и тут же рядом оказался экипаж.

– Здесь Обуховская

12

[Имеется в виду Обуховская больница.]

… На Фонтанке… За десять минут домчим… – задыхаясь от бега, сбивчиво проговорил серый человечек, и они втроем подняли Белецкого и занесли в коляску.

Руднев заскочил следом. Серый человечек впрыгнул на облучок рядом с кучером.

– Гони! – заорал Дмитрий Николаевич, зажимая рукой рану Белецкого, казавшуюся бо́льшей. – Гони!

Коляска рванула с места, кучер и серый человечек свирепо материли зевак.

– Белецкий, не смей умирать! Не смей, слышишь! – иступлено прошептал Руднев, а после начал молиться. – Отче наш, Иже еси на небесех..!

Уронив голову на руки, Дмитрий Николаевич сидел на жесткой скамье в приемном покое хирургического отделения Обуховской больницы и ждал. С того момента, как стрелок в старой студенческой шинели поднял свой револьвер, время скомкалось, а местами будто бы и вовсе разорвалось, так что Руднев не в силах был соединить в памяти отдельные фрагменты произошедших событий.

Он не помнил, как они доехали до больницы, да и в ней самой опамятовался, лишь когда сестра милосердия отвела его к рукомойнику смыть с себя кровь. Сердобольная женщина говорила ему какие-то слова утешения, принесла жидкого, но нестерпимо горячего чая и сунула в руки молитвослов с молитвами за здравие и за упокой.

Молиться Дмитрий Николаевич к тому моменту был уже не способен. Его душу выкручивало чувство всеобъемлющей вины. Он казнил себя за то, что согласился на это дело, что привез Белецкого в ненавистный для того Петербург, что сперва доверился Ярцеву и позволил втянуть себя в мутную непонятную игру, а потом – не доверился и отказался от экипажа, возможно спасительного, что дал себе волю прийти в такое бешенство, что позабыл об опасности и не заметил её с десяти шагов, и что, уж и заметив, не успел ничего сделать, а Белецкий, напротив – успел.

Несколько раз Руднев пытался встряхнуть себя и заставить восстановить в голове картину случившегося, но хватало его ненадолго. Мысли возвращались к Белецкому, истекающему кровью на его руках, и Дмитрий Николаевич соскальзывал в бездну беспросветного отчаяния. Однако в те мгновения, когда мысли его прояснялись, и память с фотографической точностью восстанавливала увиденное, он чувствовал, что никак не может ухватить какую-то важную деталь, которую его замутненное горем сознание отказывалось распознать и понять.

Дмитрий Николаевич раз за разом прокручивал в голове те драматические секунды на Екатерининском канале. Он видел доставшего револьвер стрелка, которого тут же заслонил собой Белецкий. Видел кинувшихся от парадной Ярцева нескольких человек, тоже доставших оружие и открывших стрельбу по нападавшему, а после разгонявших напуганных прохожих и шарахающихся извозчиков, давая проехать экипажу с раненым.

Эти же люди с Екатерининского позже появились в больнице: суетились, о чём-то переговаривались с врачами и сёстрами, но к Рудневу не подходили, а лишь поглядывали на него профессионально бесстрастными взглядами. Дмитрий Николаевич понимал, что это были агенты Особого отдела, и что, по всей видимости, они были приставлены Ярцевым для его охраны и охраны Белецкого, но ни облегчения, ни раздражения от этого факта не испытывал. Ему было сейчас всё равно. Все его душевные силы сосредоточились на мучительном ожидании вердикта врачей.

Наконец, к нему вышел доктор. Немолодой уже человек с хмурым усталым лицом, седой аккуратной бородкой, топорщащимися жёлтыми от табака усами и длинным горбатым носом, на кончик которого были сдвинуты маленькие круглые очочки. На докторе был заляпанный кровью халат и натянутая до бровей кипенно-белая шапочка.

Доктор молча сел подле не смевшего задать вопроса Руднева и жадно закурил крепкую, остро пахнущую папиросу.

– Жив, – сказал он после двух глубоких затяжек. – Очень сильный. Чудо, – доктор говорил резко и рублено, не то от усталости, не то просто имея такую манеру речи. – Пули извлекли. Одна от ребра ушла в мышцу. Не опасно. Вторая была в лёгком. Тяжело. Очень. Сердце совсем рядом. Крови много. Крайне. Шанс есть. Невелик. До утра ничего не скажу. Идите домой. Видеть нельзя. Слаб. Если что, сообщат.

Доктор докурил и, ничего не добавив к сказанному и даже не взглянув на Руднева, ушёл.

От слов врача Дмитрия Николаевича не отпустило, только лишь острое отчаяние ушло, сменившись выматывающей болезненной тоской, засевшей в самой глубине сердца под охватившей его вдруг мрачной отрешенностью.

Руднев вышел из больницы и увидел Ярцева, мерившего шагами присыпанную песком площадку у подножья лестницы. Там же стоял сверкающий Даймлер-Бенц.

– Я вас жду, – сказал Алексей Петрович и открыл дверцу автомобиля. – Садитесь.

Руднев застыл на середине лестницы.

– Благодарю вас. Я как-нибудь сам, – отрывисто ответил он.

– В таком виде вы по городу идти не можете. Вас первый же городовой в кутузку сведёт. И ни один извозчик вас к себе не возьмёт. Садитесь же, Дмитрий Николаевич!

Только теперь Руднев осознал, что всё его платье в крови. Не видя другого варианта добраться куда-либо, он, скрепя сердце, воспользовался предложением Ярцева. Алексей Петрович сел в автомобиль следом за ним. Было видно, что чиновник Особого отдела сильно расстроен.

– Мне очень жаль, что так произошло с господином Белецким, – произнёс он, когда автомобиль тронулся. – К нему приставлена охрана. Я распорядился на счёт врачей и ухода. У него будут лучшие доктора и всё, что необходимо. Хотел молебен заказать, но не знал, православный он или лютеранин.

– Православный. Фёдором крещён, – бесцветно отозвался Руднев и спросил. – Вы узнали, кто стрелял?

– Нет. Его пристрелили, а документа при нём никакого не было.