Аничкина иколе

Глава 16

Ответ на вопрос Белецкого стал ясен в кабинете Алексея Петровича, когда чиновник Особого отдела гневно высказался на предмет того, что уволит кое-кого к такой-то матери, коль вверенные ему люди работают столь паршиво, что даже гражданские умудряются их заприметить. Однако к обсуждению профессионализма агентов разговор перешёл не сразу.

Едва Руднев с Белецким вошли, Ярцев с изумлением спросил.

– Дмитрий Николаевич, что с вами случилось? Кто вас так отделал?

– Откровенно говоря, Алексей Петрович, я надеялся, что это вы мне расскажете, – ответил Руднев и поведал о событиях предыдущего дня.

– Я не отправлял вам вчера никакой записки, – сказал Ярцев, когда рассказ был окончен.

– Но почерк был точно ваш.

– Говорю же, я не писал вам вчера!

– В таком случае, Алексей Петрович, кто-то копирует ваш почерк с фантастической точностью.

– Откуда в вас такая уверенность, если вы видели мой почерк всего пару раз?!

– Мне и одного бы раза вполне хватило. Поверьте, я не ошибаюсь! У меня врожденный дар запоминать и различать лица и изображения, в том числе почерки.

– Вполне допускаю, но повторяю, вчера я вам не писал! Записка при вас?

– Нет, после того как я пришёл в себя, её при мне не оказалось.

– Жаль! Значит вам придётся довериться моему слову и признать, что и на старуху бывает проруха.

Выражение лица Дмитрия Николаевича красноречиво свидетельствовало о том, что, хоть насчёт старухи он и готов разделить точку зрения Ярцева, своей убежденности в отношении записки менять не собирается.

– Ладно, опустим это, – сказал он. – Кто, по-вашему, меня похитил? Сербы?

– Очевидно!

– А почему они меня отпустили?

Ярцев скептически поморщился.

– У этих борцов за лучшую долю сербского народа свои непостижимые представления о чести. Возможно, вы подкупили их своей смелостью или они решили, что вами движет благородная цель.

Скептицизма в лице Руднева добавилось.

– Это звучит нелепо, но предположим, что и тут вы правы. Однако вопрос о том, откуда они знают обо мне, остается открытым. Вы нашли источник утечки?

– Да, нашли. И уже перекрыли.

– Отрадно слышать! Кто же это был?

Лицо Ярцева стало жёстким.

– Это наше внутреннее дело, Дмитрий Николаевич, – сухо ответил он. – Для вас это значения не имеет.

Руднев промолчал, а после раздражённо спросил.

– Зачем мы вам сегодня понадобились, Алексей Петрович?

– Вот зачем, – Ярцев протянул Дмитрию Николаевичу лист дешёвой почтовой бумаги, криво исписанный убогим почерком. – Читайте!

С трудом продираясь сквозь безграмотную писанину, Руднев стал читать, а Ярцев тем временем пояснял.

– Это от одного из наших осведомителей. Он скупает краденные драгоценности, ну и проценты дает под залог. Сволочь редкая, но доносы пишет исправно, за что и терпим. Так вот, некое время назад – тут он, правда, в показаниях путается – к нему приходил человек, по описанию вылитый наш покойный учитель физики, и приносил для оценки брошь. Осведомитель эту брошку уже видел. Якобы ещё летом её ему приносили вместе с другими побрякушками какие-то тёмные личности. Вроде как не ворьё, а политические, да ещё и иностранцы. Он, говорит, что так их тогда перепугался, что и покупать ничего не стал ни у иностранцев, ни у Таранухи, и нам, каналья, не сообщил по малодушию. Вчера мы показали ему фотографию брошки из кармана убитой воспитательницы, и он подтвердил, что это именно она и есть. В общем, навскидку вырисовывается такая картинка: сербы заплатили Таранухе брошью за то, чтобы он помог им с похищением девочки. Абашева как-то об этом узнала, стала его шантажировать и Тарануха откупился этой самой брошью. Потом он то ли пожадничал, то ли струхнул и убил Абашеву, а брошь найти не смог. Об истории с шантажом узнали сербы, и, чтобы спрятать концы в воду, убили и Тарануху. Как вам такая версия?

Руднев отложил донос и взглянул на Ярцева тем своим взглядом, которым, казалось, умел заглядывать в самую душу.

– Интересно, Алексей Петрович. Очень интересно, – произнёс он с какой-то странной интонацией. – Это всё, что вы хотели нам рассказать?

Ярцев очевидно ожидал другого.

– А вам мало? – спросил он с нескрываемым раздражением.

– Нет, что вы! Вполне достаточно, – Руднев поднялся. – Спасибо за информацию! Было приятно с вами пообщаться!

С этими словами Дмитрий Николаевич покинул кабинет чиновника Особого отдела.

– Что произошло? – спросил последовавший за ним Белецкий. – Вы поняли, где искать девочку?

– Я понял, что всё это время нам морочат голову! – резко ответил Руднев, сбегая по мраморной лестнице.

– По-вашему, Алексей Петрович нам что-то не договаривает?

– Он нам врёт! – Дмитрий Николаевич сверкнул глазами на замешкавшегося швейцара. – Не знаю, зачем, и не знаю, почему! Ясно только, что он ведет какую-то свою игру, в которой мы с тобой за место болвана.

Руднев с Белецким вышли на улицу, и подчиняясь стремительности шага Дмитрия Николаевича, пошли вдоль канала.

– Дмитрий Николаевич, мне кажется, вы излишне горячитесь, – произнес Белецкий со своей извечной холодной рассудительностью. – Может, Ярцев и мутит воду, но кругом врать он не станет. Он сам вас вызвал. Для него найти девочку – вопрос со многими приоритетами, включая его профессиональное реноме. Думаю, он просто…

Белецкого перебил подбежавший к ним невзрачный серый человечек.

– Простите, сударь! – сказал он, обращаясь к Дмитрию Николаевичу. – Его превосходительство велел довезти вас до школы, чтобы не было какого инцидента.

– Передайте его превосходительству, – процедил Руднев сквозь зубы, – что в его опеке мы более не нуждаемся. И попросите снять эскорт, конспиративность которого столь комична, что даже уличные собаки смеются.

Серый человечек оторопел.

– Но, ваше благородие… У меня приказ..!

– Это ваша проблема! – сердито бросил Руднев, и они с Белецким снова зашагали в сторону Вознесенского проспекта.

Не успели они сделать и десятка шагов, как из-за угла Мариинского переулка появился молодой человек в ободранной студенческой шинели и пошёл им навстречу. Когда между ними оставалось не более пяти саженей, молодой человек вынул из-за пазухи револьвер.

Всё дальнейшее произошло очень быстро, но в памяти Дмитрия Николаевича эти события растянулись так, будто время замедлило свой ход в несколько раз.