Страница 49 из 84
Глава 15
Рано утром к Дмитрию Николаевичу зашла одна из младших воспитательниц и сообщила, что его желает видеть госпожа начальница.
– Вы, Дмитрий Николаевич, просили меня сообщать вам о любых происшествиях, пусть даже самых незначительных, – крайне холодно произнесла Опросина, видимо, всё ещё не в силах простить Рудневу устроенное им накануне вмешательство чиновника Особого отдела во внутренние дела школы. – Я вспомнила один такой эпизод, который теперь, в свете событий последних дней, кажется мне довольно странным. И ещё… Сегодня утром пришло письмо на имя покойного Алексея Алексеевича. Я подумала, может быть, в нём есть что-то важное для вашего расследования.
Юлия Павловна протянула Дмитрию Николаевичу запечатанный конверт, присланный в столицу, судя по обратному адресу, из Калужской губернии.
Не обращая внимание на красноречивую мину директрисы, Руднев вскрыл адресованное покойнику письмо и прочёл. Это оказалось послание от сестры Алексея Алексеевича, той самой Аполлинарии Алексеевны Таранухи, дарительницы фотоаппарата, найденного на чердаке.
Содержание письма было нервным. Аполлинария Алексеевна в укорительных формулировках сообщала брату, что по его настоянию продала батюшкин антикварный секретер работы голландского мастера, а также старинный барометр, коим батюшка, царствие ему небесное, столь дорожил. Она также пеняла брату, что из-за срочности продавать всё это пришлось по цене совсем разорительной, а отправлять деньги в Петербург, как и в прошлый раз, с неким Филимоном Гавриловичем, коему она никогда не доверяла, поскольку человек он, без сомнения, жуликоватый и скользкий. Кроме того, писала Аполлинария Алексеевна, соседка Спиридонова, видавшая, как увозили секретер, растрезвонила на всю улицу, что, дескать, Алексей Алексеевич никакой не учитель в столичном пансионе, а пьяница и прощелыга, чьи карточные долги приходится оплачивать бедной одинокой сестре. В конце всех этих сетований Аполлинария Алексеевна слёзно молила «ненаглядного своего брата Лёшеньку» открыться ей и написать всю правду, как есть, о том, какие такие напасти на него свалились, ибо неведение изматывает ей душу и не дает спокойно спать.
– Юлия Павловна, – спросил Руднев, дважды перечитав письмо, – а за Алексеем Алексеевичем водились какие-нибудь грехи?
– Что вы имеете в виду?
– Пристрастие к азартным играм? Женщины?
Опросина аж в лице переменилась.
– Да что вы себе позволяете, господин Руднев?! Вы смеете думать, что я позволила бы преподавать в моей школе картёжнику или развратнику?!
– Ну, не в таких крайних формах… – попытался урезонить директрису Дмитрий Николаевич.
– У порока не бывает крайней формы, равно как и любой другой, – отрезала Юлия Павловна. – Порок либо есть, либо его нет! Так вот, милостивый государь, все преподаватели и воспитатели моей школы люди исключительно высоких нравственных качеств.
– Я не сомневаюсь, что вы, Юлия Павловна, именно так и считаете, – упрямо возразил Руднев. – Но, говорят, чужая душа – потемки. У любого в этих стенах может быть своя тайна, в том числе и совсем нелицеприятная.
– Вы на что-то конкретное намекаете, Дмитрий Николаевич?
– Да какие уж тут намёки, Юлия Павловна. В школе пропал ребёнок, вскрылся факт шантажа, двое сотрудников вашего пансиона жестоко убиты. Очевидно, тот или те, кто к этому причастны, имеют определённые изъяны в своих «высоких нравственных качествах». Вы не находите?
– Я продолжаю считать, что все эти печальные события – дело рук кого-то со стороны. И пока вы, господин ищейка, не докажете обратное, моё мнение не изменится, – заявила директриса.
– Посторонних мы обсудим отдельно, – пообещал Дмитрий Николаевич и спросил: – Вы хотели рассказать мне о каком-то странном случае, который припомнили. Что это было?
Опросина ещё немного посверкала на Руднева глазами, но, не добившись этим никакой реакции с его стороны, воинственно начала:
– Сразу хочу предостеречь вас, Дмитрий Николаевич, от каких-либо скоропалительных выводов. Я уверена, что история эта не имеет под собой никаких серьёзных основ и всё это…
– Юлия Павловна, пока я лишь делаю вывод, что ситуация, о которой идёт речь, чем-то исключительна, иначе бы она вам не припомнилась, и уж тем более вы не стали бы мне её рассказывать, – прервал вступительную речь Дмитрий Николаевич. – В остальном, обещаю, я буду основываться на фактах, а не на впечатлениях, ваших или моих.
Боевой запал Опросиной неожиданно иссяк. Лицо её сделалось усталым и, кажется, даже постаревшим. Перед Рудневым была уже не властная и надменная начальница элитного пансиона, а измотанная тревогами и заботами совсем немолодая женщина, на чьих плечах лежал непомерный груз ответственности, разделить который ей было совершенно не с кем.
– Ах, Дмитрий Николаевич! – пожаловалась она вдруг. – Я так утомлена всем этим! Уже которую ночь я практически не могу спать. Даже капли не помогают! Не знаю, право, на сколько меня ещё хватит…
– Вам должно держаться, Юлия Павловна. Вы остов этой школы, – ответил Руднев, и хоть в словах его не было сочувствия, они придали Опросиной сил.
– Вы правы, Дмитрий Николаевич, мне должно держаться… С божьей помощью… Да, вот что я хотела вам рассказать. За два дня до гибели Алексея Алексеевича я стала свидетельницей неприятной сцены, произошедшей между ним и Владианой Степановной. Мне показалось, что она над ним насмехалась, и в какой-то момент он не выдержал и ответил ей в столь грубых выражениях, что я не решусь их повторить. В общем, он крайне саркастично высказался о моральном облике Владианы Степановны, даже более, чем саркастично. Оскорбительно!
– А о чём перед тем был разговор, вы слышали?
– Нет. Они громко ссорились в учительской, а я шла по коридору, так что разобрать слов не могла. Лишь у самой двери мне стало слышно, что осмелился произнести Алексей Алексеевич. Когда я вошла, они сразу замолчали, и Тарануха сам не свой выскочил за дверь.
– Вы спросили Владиану Степановну, что произошло?
– Я спросила, всё ли в порядке, и она заверила меня, что ситуация пустячная, не заслуживающая моего внимания. Я не стала настаивать на откровенности, зная непростой характер Владианы Степановны, а также будучи уверенной, что она из тех женщин, что не даст себя в обиду.
– Кто-нибудь кроме вас слышал эту ссору.
– Я не уверена…
– Значит, кто-нибудь мог?